Твои улыбки

Арсений, если честно, чувствует себя донельзя разбито. Хмуро оглядывается на Сережу и жестом указывает, чтобы тот присел. Он помнит все об этом человеке, потому, не спрашивая, заливает в кофе четверть кружки молока и кидает два кубика сахара. Отнеся его ему, в очередной раз смеряет друга задумчивым долгим взглядом и отходит. — Что же, раз приехал, расскажи, как дела у тебя? Как Машка? — невзначай кидает он, чтобы хоть как-то разбавить тишину. — Арс, я не для этого сюда приехал… — Ну и что? Я не могу узнать, как ты? — вздергивает нос Попов, перебивая. — Нет, просто… — Вот и рассказывай. Матвиенко сдается, устало выдыхая, и следит за тем, как Арсений садится напротив него, пережевывая бутерброд. — Приятного… Аппетита, — морщится он. — Спаси-м-п-ф-а — улыбаясь, отвечает Арс. — Я нормально в принципе, учусь там же, вроде неплохо, стипухи хватает с головой. Комнату делю с пустотой и не жалуюсь, лучше уж одному. С Машкой мы уже расстались, там, ну… Она меня бросила, в общем. Но я не отчаивался, я же взрослый парень. Выпил, покурил и иду дальше. Чего не скажешь о тебе, — Сережа недоверительно смотрит на кота и хмурится, — Откуда у тебя кот? — Шаст нашел, — Попов запивает пищу, — Ну, как нашел: он был в нашей комнате, под его толстовкой. Без понятия, как тут оказался. Он был таким напуганным, — тепло улыбаясь, отвечает он. — Расскажи о нем. — Ну, его зовут Штыбзик, я не знаю, сколько ему ле… — Об Антоне. Арсений дергается, когда слышит его имя. В голове что-то перемыкает, и он уже не может думать об этом человеке без оглушительного щелчка. Он не помнит, в какой конкретно момент так сильно проебался. Что, казалось, будто без Шастуна его жизнь невозможна. Без его придирок, без его ссор и ругани, без их совместных переписок и ужинов — он уже жизнь себе не представлял. Сейчас все находится на такой скользкой грани, пусть Арс и устал, и заебался, и растрепал все свои последние нервы — он без опрометчиво признает: влюблен до мозга костей. До каждой чертовой клеточки в нем. И вместе с этим совершенно не знает, что делать. Он глубоко вздыхает и успокаивается. — Шастун Антон Андреевич, 19 апреля 1998 года рождения. Любит закаты, какао и часто рисует. Не может начать свой день без кофе или чашки крепкого черного чая с лимоном и четырьмя ложками сахара. Любимый предмет — психология, отлично ладит с учителем, однако присущи не хилые проблемы с преподавателем по экономике, от которой он благополучно отказался. Бывает очень вспыльчив, но все же он маленькая розовая зефирка и пятилетний ребенок в душе. Часто надрывается и переоценивает себя, часто хочется ему врезать. Шастун — клубок ниток, и я все еще не могу его распутать. Арсений отпивает еще кофе и замолкает. Он бы мог говорить о соседе вечность, только вот вряд ли его друг это одобрит. Сергей сидит и пялит куда-то в сторону, обдумывая информацию. Видимо, Арс реально пошел не той дорогой. — Ты не пытался избежать этого? — задает вопрос он и впивается взглядом в голубые глаза. — Чего? — Вашей любви. — Вашей, — горько усмехается Попов, протирая ладонью лицо, — Было бы все так просто. — В смысле? — «Наше» — здесь только комната и то, что в ней. Любовь — это когда чувства взаимны. Когда же нет — болезнь. Я просто должен этим переболеть, — пожимает плечами он. — И да, Антон пытался съехать от меня, но я ему не дал. Зря. — Арс, блять, когда ты стал такой нюней? — вскликивает Матвиенко, ударяя по столу и вставая. — Ты взрослый мужик, у тебя есть девушка, она тебя любит, а ты носишься за каким-то мальчишкой, лелея «надежды», — он указал в воздухе кавычки, — что у вас все получится. Ты ему нахрен не сдался, раз у него такое к тебе отношение. — Нет, Серый ты не по… — Я все прекрасно понимаю! Тобой снова помыкают, а ты не видишь дальше своего носа, глаза разуй, идиотина, блин! — Ты не знаешь всю историю. — Так поведай мне! — Я не могу, — опускает голову Арсений. — Мне нельзя рассказывать это. — Блять, я тебя из задницы вытаскивать не собираюсь! — Вот и не нужно! — он тоже начинает беситься от того, что на него орут, и вскакивает с места. — Я в нее не попаду! — Придурок, ты уже в ней! Парни замолкают, и тишину заполняет лишь их хриплые учащенные вздохи. Попов опускает голову, шевеля губами, выговаривая неразборчивые слова. Они одновременно падают обратно, Матвиенко смотрит на Арса и уже вроде не так злится и собирается извиниться, как он тихо говорит: — Вот нахера ты приехал? — Я не мог сидеть, сложа руки, зная, что тебе хуево. — Ну, теперь мне еще хуевей, спасибо. Арсений встает, подходит к двери и открывает ее. — Уходи, пожалуйста. — Арс, это нездорово, — хмурится Серый. — Вытрави это из себя. — Как я, блять, должен это сделать? — Я не знаю, сука, трахни его и делов-то! Может, это тупо твоя животная страсть, вот ты и не можешь жить спокойно. — Пошел. Вон. — четко выговаривая каждое слово, выбросил Попов, жмуря глаза. — Арс, ты ведь не серьё… — Вон! Сережа поднимается на ноги и идет к проходу, на пути останавливаясь, чтобы одарить взглядом Попова. — Вот и выбирайся из этого дерьма сам. Арсений ничего не отвечает, вжимает голову в плечи, не размыкая век, все ждет звука шагов, означающих, что Сережа ушел, и, когда наконец их слышит, облегченно выдыхает, распрямляясь. Он сам все решит.

***

Прошло немало времени с того чертового диалога двух, вроде же, лучших друзей. Немало времени с того момента, как Антон с Арсением перестали разговаривать, лишь изредка кивая друг другу. Немало времени, как вся студенческая рать утонула в грузах макулатуры, перелистывая и перечитывая груды материала для сдачи сессии. Это не было расколом их отношений, оба парня понимали, что нужно сделать перерыв в их перепалках и реально взяться за ум: на кону мечта каждого. Следует только вдохнуть поглубже, настолько, чтобы все проблемы упали на дно и не мешали сейчас сосредоточиться. Антон приходил в общагу ближе к ночи: часто оставался в библиотеке, зубрил там, порой и засыпал на твердом столе и просыпался только тогда, когда старушка ласково проводила своей рукой по сгорбленной спине, прося юношу покинуть помещение, так как оно закрывается. В последний момент к списку сессий прибавился предмет, который он никогда не слушал и слушать не желал, потому приходилось делать больший упор на изучение Японской культуры. Он лишился нормального сна, меняя его на два-три часа полудремы или же просто отключение от всего мира, сидя на парах. Его руки часто сводило от частого писания самых важных фактов. В какой-то день он подумал, что будет неплохо сделать шпоры, но вовремя откинул эту мысль под страхом быть замеченным. Дрожащими тонкими пальцами он отрывал листы на календаре, ощущая приближение сессии и зарождающуюся тревогу внутри себя. Арсений же стал сам на себя не похож. Мало того, что он чудом как выбросил надоедливого парнишку из головы, тут же выставляя на его место параграфы истории театра, так еще и еда в холодильнике начала заканчиваться из-за того, что сожители часто ели ночью. А времени на походы в магазин не было, потому они негласно согласились есть по минимуму до первой возможности. Он откинул все предложения Даши прийти, сейчас было реально не до неё (как будто когда-то было). Арс уговаривал своих друзей дать ему некоторые конспекты с пар, на которых его не было, заучивал их и отдавал обратно, благодаря. Почему-то из-за конкретно этой сессии он боялся пуще, чем за ЕГЭ или те же вступительные экзамены. Он доводил себя до потери сознания, до писка в ушах, до паранойи. Сейчас они, заламывая пальцы, закусывая щеки, протирая глаза, сидят за партами, перед ними — листок с заданиями. Их первый экзамен — языкознание. За него никто особо не волновался, ведь языкоз всегда проходил на «ура». То ли дело «Актерское мастерство», где за ту самую практическую Антон с горем пополам урвал свою пятерку, на пороге заявив, что не выбрал тему для сценки. В лоб ему прилетело грозное и насмешливое: «импровизируй». И тогда он, сглотнув огромный колючий ком в горле, на глазах у всей аудитории рассказал, на ходу сочиняя, стих про то, как пришел на зачет неподготовленный. Он от себя такого не ожидал, как и никто другой в аудитории. Продолжал слагать слово за слово и складывал это в рифмы, восхищенно выдыхая. До сих пор помнит, как лектор, улыбнувшись, ставит ему долбанную пятерку. «Импровизация, Шаст, — твой конек» — кричит ему с задних рядов Попов, не сдержав своей гордости за товарища (?). Первая и последняя его фраза за эти дни, была именно фраза уважения. Антон резко перевел взгляд на него и легонько улыбнулся. Он скучал по его голосу.

***

За окном начинает таять снег, а ведь сегодня только лишь 28 декабря. Завтра последний экзамен по истории, и не за горами уже Новый Год. Парни лежат на кроватях, все так же молча обо всем на свете, и чувствуют внутри себя вселенский покой. Они начали чуть больше спать (по-крайней мере, засыпать в своих кроватях), чуть больше проводить время в своих интересах и чуть больше расслабились, осознавая, что все худшее — позади. Оба думают о том, что двадцать девятого-тридцатого нужно сходить в магазин за едой в комнату, за некоторыми новогодними украшениями и за подарками. Правда, за подарками поедет только Антон, потому что Арсений собирался праздновать в одиночестве, так как семьи-то, по сути, у него и не было, а навязываться кому-то — было бы неуважительно с его стороны. Он про себя решил, что останется в своей каморке и посмотрит Путина по смартфону, а, если даже повезет, еще и набухается к чертям. Ему этот Новый Год нахрен не сдался. Арс вздрагивает, когда мобильник в руках начинает вибрировать. Привет 22:44 От Антона. Он поворачивает голову в его сторону, но Шаст невозмутимо листает ленту.

Привет 22:46

Он отвечает. Плевать, что они не общались там, почти месяц, плевать, что закончили на высокой рискованной ноте, плевать, что лучше бы сейчас спали… Арсений хочет разговоров, Арсений реально скучает. Он все еще ждет. Как ты? 22:47

Вполне неплохо. А ты? 22:48

Тоже нормально 22:49 После этой переписки повисает молчание, и Попов оказывается первым, кто нарушает тишину.

Ты что-то хотел? 22:56

Просто спросить как ты. 22:57

М 22:57

Как думаешь, сможешь поехать в Япошку? 23:00 Арсений улыбается. Вот так, впервые, за месяц искренне улыбается и на душе становится так тепло. Только из-за Антона. В последнее время все его улыбки — из-за ушастого неуклюжего (но такого любимого) дылды.

Надеюсь, да. 23:01 А ты? 23:02

Я тоже 23:04 Антон кусает губы. Что еще ему написать? Они так давно не общались, а из души будто самую важную в жизни вещь вырвали. Беспощадно и безжалостно. Он впервые понял, как важен ему Арсений. Как будешь отмечать? 23:12

Что? 23:12

Ну Новый Год 23:13

Уж отмечу как-нибудь, не переживай) 23:13

Шастун откидывает телефон на подушку и закрывает лицо ладонями. Господи, как же все сложно. Эти недели были для него лично — невыносимыми. Мало общения, мало счастья, мало… Мало Арсения, черт возьми. Ему бы хотелось больше того, что пропало из его рук, разлетаясь по ветру. Хотелось бы больше положительных эмоций. Больше разговоров, больше свежего воздуха в легких. Больше Арсения. Арсения слишком много в его жизни, чертовски малосущественно. Антон будет бить кулаками стену, кровью рисовать на полу, ногтями впиваться под тонкую кожу, но никогда-никогда-никогда не сможет посмотреть в небесного цвета глаза и сказать, что он его ненавидит. Что он может жить без него, как-то дальше идти. Ведь это такой пиздеж, что он не абстрактно заебался. Устал. Я скучаю. 23:36

По чему? 23:37

По нам. 23:40 Шастун засыпает в 0:24, не дождавшись ответа, завернувшись в плотный клубок из одеяла. Попов не может уснуть этой ночью.

***