Твои улыбки

Антон молчит. Возможно это считается грубым и разочаровывает Арса, но он продолжает упорно поджимать губы и хмуриться. Он знает, что должен ответить. Знает, что должен сказать. Но он, черт возьми, не готов, потому оглядывает комнату, заводя руку за шею, обильно краснея. Нет, не сейчас. Он не хочет врать, не хочет преувеличивать, сжимает зубы, чтобы не проронить ни слова, и удаляется в ванную. Облокачиваясь руками о раковину, смотрит на себя в зеркало и ненавидит то, что видит. Человек ради него в кровь разбивается, по огню, по лезвию, а он даже слова благодарности ответить не может. Шастун шмыгает носом и включает воду, умываясь. Разве он должен лгать? Разве должен говорить о том, чего еще нет? Его страх все разрушить никуда не исчез, да и к тому же Шаст просто никуда не торопится, он сопоставляет факты, соединяет линии, но… Это еще не любовь, чертовски важно это понимать. Он мальчик уже не маленький, должен ручаться за свои слова и поступки — то, что он делает прямо сейчас. В какой-то степени винит себя в том, что оставил там Арса одного, ведь тот мог надумать все, что угодно, пока его нет, а, когда возвращается — видит его улыбку и… Все в порядке. Арсений понимает. Понимает и давить не собирается, это низко, как бы он ни хотел услышать в ответ взаимность. Знает, что еще рано. Пальцы рук предательски дрожат, он не хочет показывать это парню, не хочет. Оглядывается на него и улыбается, тепло и нежно, как улыбается только ему. Все в порядке, он убирает челку со лба и переводит взгляд на неразобранные пакеты на столе, привставая с кровати. Антон кивает самому себе и, сглатывая, проходит на кухню, помогая с покупками. Спустя около семи минут вся неловкость, заострившаяся в воздухе, испаряется, и они ведут себя как всегда. Как тогда, когда поняли, что друг другу небезразличны. Они готовят вместе макароны, кормят Штыбзика томатным соусом и колбасой, Шастун роняет коробку с печеньем и рассыпает его, после, под громкое: «Еб твою мать, Антон», собирает его обратно, тихо посмеиваясь. Заваривают чай, зашторивают окна, и, почему-то, держатся за руки.

***

Шастун подскакивает на кровати в районе семи утра от звонка телефона, его сердце бешено бьется, когда он смотрит на экран и видит номер отца, который еще в десятилетнем возрасте выучил наизусть. Он принимает сидячее положение и трет переносицу, тупо перечитывая номер снова и снова, чтобы найти хоть одну неправильную цифру. Арс с соседней койки кидает в него подушкой, с вежливой просьбой отключить надоедливую трель. Антон закусывает губу и отклоняет вызов, остановившись на теории, что отца просто давно не было в списке его контактов, и он сам уже подзабыл точный порядок символов. Юноша протирает глаза и, зевая, отодвигает тюль, смотря на заснеженный двор университета. Отголоски сознания кричат ему, что это не мог быть его папа, они не общались уже довольно долгое время, лет 6 точно, чтобы сейчас звонить без причины. Хотя сегодня новый год. На календаре около холодильника число 31 отмечено красным цветом и обведено в кружок, это особенный день. Зеленые глаза невольно пробегаются по темно-бежевым стенам, пока не натыкаются на черную макушку, торчащую из-под одеяла. Сегодня Антон должен поволноваться, верно? Знакомить с родителями своего… Кого? Друга? Парня? Кто они друг другу? Еще один повод для нервотрепки. На простыню запрыгивает заинтересованный кот и сразу забирается под одеяло, мурча, когда тонкие пальцы почесывают его за ушком. Шастун думает, что легко было бы стать котом, никаких тебе забот и планов, никаких конспектов и учителей экономики, никаких новых годов и поездки к родителям, когда прошло уже… Почти два года. Полтора с лишним. Антон не хочет возвращаться к ужасным мыслям, резко вставая с кровати, от чего голова начинает кружится. Он садится на край постели Арсения, и в кончиках пальцев колет, когда он думает о нем и обо всей этой химии между ними. Рука самовольно тянется к макушке, начиная поглаживать мягкие волосы, и этот момент настолько интимен для Шаста, что он закусывает губу. Тыльной стороной ладони он спускается к спине, усеянной родинками, и когда он это видит, восхищенно вздыхает, закрывая рот, чтобы не разбудить соседа. Он спускает одеяло ниже, водит костяшками пальцев по лопаткам, обходя родинки по кругу, в момент, когда замечает, что Попов улыбается. — Ты что, не спал? — обиженно шепчет Антон, смущаясь. — Нет, — шире улыбается Арсений. — Почему не сказал? — Не хотел, чтобы ты останавливался, — парень переворачивается с живота и смотрит в упор на разбудившего его гостя, щурясь. — Кто звонил? — А? Да так, не важно, — мнется Шаст и встает, отходя в сторону ванной. Он умывается, чистит зубы, осматривает все элементы декора в комнате, чтобы понять, что же изменилось. В душе поселилось странное чувство, будто кардинальные изменения застали уже сегодня, в канун нового года. Неловко потоптавшись на месте, он выходит и привычно достает две разные кружки, ставит чайник на двоих, а не как раньше, и передвигает вазу с печеньем на середину стола. Арс встает спустя несколько секунд и так же шлепает в ванну, по пути проведя рукой по плечу Антона, заставляя его вздрогнуть. Оставшись один в их небольшой комнатке, Шастун повторно все оглядывает, ища хоть одну малейшую деталь, которая сегодня блестит более ярко, или вещь, что поменяла цвет, и ничего не находит. Чайник кипит за спиной, и юноша поспешно его выключает, разливая кипяток по кружкам. Дверь справа распахивается, но он не оборачивается, заливая напиток молоком. Влажные губы прислоняются к шее, и Антон сглатывает, застывая. — Ты чего? — дрожащим голосом лепечет он. Арсений молчит, и губы двигаются выше, достигая мочки уха. Язык проходится по краю, вынуждая рой мурашек пробежать по чужой спине. Шаст закрывает глаза и лбом упирается в один из настенных шкафчиков, чуть сотрясаясь. Голубые глаза цепляются за ряд выступивших позвонков, брюнет отдаляется и начинает посыпать поцелуями каждый тонкий выступ, а Антон прогибается. Не выдержав, он резко разворачивается в руках Арса и кладет руки на его лицо, приближая к себе. Он облизывает его губы и язык, слыша в ответ хриплый стон. Разум кричит, что нужно остановиться, но так не хочется, когда умелые и сильные руки ласкают твое тело и когда прямо перед тобой темно-синий разбушевавшийся океан. Шастун вяло отталкивает от себя парня, пытается отдышаться и шепчет что-то несвязное. — Чего? — смеется Арсений на выдохе. Сейчас он чувствует себя таким счастливым, каким никогда в жизни еще не был, и это настолько глубоко и ярко, что поглощает с головой, и он не может прекратить улыбаться. — Завтрак, — произносит Антон, — Сегодня много дел, ты же знаешь. — Да, конечно. Арс знал, что однажды их ничего не остановит, не помешает и не собьет, и это, если честно, заставляло его колени немного подгибаться. Он не сексуальный маньяк, но ему девятнадцать лет, и хотеть чего-то такого в эти года чертовски нормально. И у него все для этого есть, только вот торопить своего мальчишку он не собирался. Хотя, наверное, словом «мальчишка» Шаста лучше не описывать, как и именовать его своим. Он сам еще не знает, что за отношения между ними, не было никаких гласных форм, встречаются они или нет? С этим парнем все было запутано и непонятно, но это лишь заостряло интерес Попова и дарило долгожданное спокойствие, когда все разрешалось. Антон был не таким как все, это Арсений понял еще как только заманил его в свою еще тогда одинокую комнату, настаивая на каких-то глупостях. В последующие дни Шастун казался ему колючкой, не подпускающей никого к себе, не терпевшей прикосновения и лишние разговоры. Раньше его целью было просто заставить грубого хулигана улыбнуться, а когда он увидел его улыбку, то пропал. В его планах не было влюбляться. Просто помочь. Но он не жалеет ни секунды. Они вместе завтракают и моют посуду, выкладывают все учебники из рюкзаков и кладут туда некоторые вещи, зарядки для телефона и прочие устройства. Антон выбрасывает все ненужные бумажки, Арс протирает пыль с подоконников и полок, и они чертовски волнуются, на часах без десяти девять. Пора выдвигаться, ехать с двумя пересадками и еще пешком, к десяти должны успеть. Попов накладывает в миску Штыбзику еды: спустя полчаса переговоров было решено оставить кота в комнате, осмотр вряд ли нагрянет без их присутствия, так что волноваться особо не стоит. Лоток чистый, еда есть, все есть для выживания кота на двое-трое суток, смотря на сколько они там останутся. Закрывая массивную дверь, студенты немного колебаются, вспоминая все, что связано с этим коридором и их комнатой. Общежитие кажется заброшенным, шаркающие шаги отдаются эхом, на вахте нет ворчащей Зои, только в учебном корпусе еще носятся несколько учителей, доделывая свои дела и так же собираясь уехать домой на праздники. Маршрутки пустуют, а в торговом центре наоборот толпа народа докупает все необходимое, но по каким-то причинам не купленное заранее. Отдавая за проезд, Антон чувствует, как холод забирается под рукава его куртки, окутывая все тело, и живо прячет ладонь обратно в карман. Украшения на прилавках магазинов, яркие гирлянды на домах и новогодние елки покрывали почти испорченное из-за морозов плохое настроение, замещая его праздничным. Арсений видел, как в глазах напротив мерцают звезды, это, конечно, просто отражение огней на светодиодном снеговике, но выглядело так красиво, что он не мог оторваться. Когда они пересаживались на метро, они чуть расслабились благодаря тому, что под землей не было того сильного ветра, что гуляет по улицам. Шастун скрыл пол-лица под курткой, а голову закрыл капюшоном, поджал плечи и что-то недовольно бурчал, специально, чтоб его никто не услышал. Арс мог предполагать, что это что-то про то, как ему холодно и как он уже задолбался ехать и скорее бы уже оказаться дома. Антон волновался. Опираясь плечом о чужое теплое плечо, он немного скатился вниз на сидении и пустым взглядом смотрел сквозь всех людей в салоне. Он банально боялся ехать домой, боялся того, что он там увидит, что ему скажут. Больше всего он боялся, что его прогонят, ведь он натворил немало отвратительных дел перед уходом. У него немеет тело, когда он вспоминает каждое слово, брошенное невпопад, и каждый злой выкрик или угрозу. Ему так стыдно, что хочется разреветься прямо здесь, не обращая внимания ни на кого, утыкаясь носом в теплую шею. Подгибая ноги ближе к себе, чтобы никто ненароком не наступил, он шмыгает носом, что не ускользает от его внимательного сопровождающего. Тот косится на него, глубоко вздыхает и хочет взять его за руку, но та у него в кармане, потому он лишь поджимает губы, не зная, чем помочь. Через пару секунд Шастун приподнимается и кладет голову на его плечо, закрывая глаза. Он засыпает, понимая, что так куда легче пережить поездку, без лишних мыслей и терзаний. Слышит, как кто-то неодобрительно фыркает рядом, и не обращает внимания, да и все равно, что там о нем думают, не впервой. Арсений старается сесть так, чтобы Антону было удобнее, однако после того, как парень зашипел, он прекратил елозить. Они стояли на пороге подъезда в 10:06. Шаст не решался позвонить в домофон и уже вызывал недоверчивые взгляды старушек, сидящих на скамейках. Те тихо шептались и пыхтели от холода. У Шастуна в голове шум, он просто-напросто представить себе не может, что сейчас зайдет и все будет как раньше. Он улыбнется, познакомит их с Арсом и просто выпьет чай, подхватывая новогоднюю суету, помогая с праздничным столом и поддерживая разговоры, коих не было уже так давно. Почему его вообще позвали? На прошлый такой праздник, он перебил много посуды и устроил скандал, из-за него все пропустили речь президента и не загадали желание, он все испортил, а потом запивал эту тяжесть алкоголем в одном из безжизненных дворов. Он ненавидит себя за это. Они того не заслуживали. Время неумолимо идет вперед, губа начинает кровоточить от частых закусываний. Арсений шепчет:« Шаберенок, давай», наблюдая за тем, как Антон внутренне борется с самим собой. Резко выдохнув, он онемевшими пальцами набирает «88» и «вызов», а потом делает шаг назад, испугавшись. Переведя взгляд на Попова, он ищет поддержку и находит. К нему тянется рука, и он, не раздумывая, хватается за нее и опускает голову. Женщины в стороне снова зашептались, но уже не суть, из домофона послышались звуки, а потом до боли знакомый голос произнес: — Кто там? — так дружелюбно и приветливо, будто ничего никогда и не было: сын просто вышел погулять во дворе и уже возвращается домой. Домой. — М-мам? — заикаясь, отвечает Антон на повышенных тонах. — Ой, Антош! Проходи! — дверь открывается, а у Шастуна ёкает сердце, и на глаза наворачиваются слезы. Он делает несмелый шаг вперед, руку не выпускает, и снова смотрит на Арса. — Все будет хорошо, — оказавшись в глухой тишине вторит брюнет. — Арс, а что, если она увидит меня и вспомнит все, и прогонит и я никогда не… — Тише, ну ты чего, — Арсений прижимает к себе парня, обнимая. — Она тебя сама пригласила, все будет замечательно. — На прошлый Новый Год я… — Это в прошлом, Антош. Она тебя ни за что не прогонит, — Арс целует его в макушку, в скулу, в кончик носа и, наконец, в губы, нежно и неторопливо, успокаивая. И это работает. Бешеное сердцебиение Шастуна успокаивается, он трет глаза и кивает Арсению. Он готов. В этом подъезде все такое домашнее, что у Антона щемит в груди. Побелка с потолка так же сыпется, на стенах ключами выгравированы те же надписи, добавились новые, конечно, и все же старых куда больше. Кнопка вызова лифта так же барахлит, ее не заменили еще с того раза, как ее кто-то сжег. В самой кабинке все так же пахнет сыростью, маркерами исписана доска объявлений, а на дверях огромная надпись «К звездам». Нажимая на шестой этаж, он вчитывается в каждую букву, как тогда, будучи совсем маленьким и, запыхаясь, стоя с мячом, поднимаясь домой на обед, чтобы потом снова выйти во двор. Когда звон оповещает, что лифт прибыл на нужный этаж, Шаст вздрагивает, но уже держит себя в руках. Выходя на каменную поверхность, он слышит говор за дверью, а потом щелкает замок. Арсений стоит с ним наравне, и Антон впивается в его руку за спиной мертвой хваткой, когда видит маму. Свою родную мать. Он вновь кусает губы, боится пошевелиться. Зеленые глаза смотрят в серые, и он снова молчит, ощущая себя маленьким мальчиком. Он не знает, что говорить. У него ком в горле и дрожь по всему телу, ноги не слушаются, хватка не ослабляется. — Ты постарела, — неловко хмыкает он, через боль. — Ты тоже, — ухмыляется Екатерина и закрывает ладонью рот. Шастун вдыхает впервые за пару минут, что они просто стояли и смотрели друг на друга. Он делает маленький шаг вперед, а потом вовсе срывается и летит на мать, врезаясь в нее и обнимая так крепко, едва не душа её. По щекам текут слезы, глаза зажмурены, женщина так же начинает плакать, прижимая к себе сына. Её совсем взрослый мальчишка был с два метра ростом, выше ее самой, такой… Такой родной, что сердце просто разрывалось, она так скучала по нему. По нему прежнему, с его милыми улыбками, усмешками и глупыми странными шутками, которые она не всегда понимала. По его бессмысленным рассказам и поцелуям в щеку, по его «спасибо», после того, как покушает, по его голосу и по детскому смеху. Когда он отдаляется от нее, она смотрит на него с любопытством и такой искренней любовью, что Антон не выдерживает. — Прости меня, мам, — всхлипывает он, тыльной стороной ладони утирая слезы. — За что же? — удивляется женщина. — За все, мам, пожалуйста, — Шаст падает на колени и обнимает ее ноги, утыкаясь в фартук. Ему совершенно наплевать на то, каким слабым сейчас видит его Арс, он о нем даже не думает. Он чувствует, как на его голову ложится рука, начиная зачесывать за ухо отросшие волосы, и не может остановить слезы. — Я был отвратительным сыном, прошу, прости. — Милый, я давно тебя за все простила, давай зайдем в дом, маленький мой, — она тянет его наверх и сжимает запястья, смотря в глаза. — Ты… Ты простила меня? — Ну конечно! — Екатерина в последний раз проводит платком по лицу, стирая лишнюю влагу, и улыбается. Шастун сглатывает и облизывает губы. Ничего нет и все хорошо. Его не прогонят отсюда, он зайдет в дом и будет праздновать Новый Год в семье, с людьми, что ему дороги. Он начинает глупо улыбаться, почесывая шею. Они стоят напротив посреди прохладного коридора, неловко рассматривая друг друга, отмечая изменения. Будь то седина или щетина, круги под глазами или мешки. — Ох, точно! — Антон живо оборачивается и тянет Попова на себя. — Мам, это мой… — секунда, две. Шаст ну же, ты тут не один. — ...Друг. Арсений. Мы с ним живем в одной комнате в общаге. Соседи. — Приятно познакомиться, Арсений, — вежливо улыбается женщина и пропускает его в квартиру. — Чувствуй себя, как дома. — Спасибо, Екатерина…? — Не важно, просто Катя. — Хорошо, тогда просто Арс, — Арсений не раз видел Антона поддающегося эмоциям. Не раз видел его слезы, слушал его рыдания и знал, что Шаст ведь все-таки не робот. Но, признаться, таким разрушенным он не видел его никогда. Стоя в сторонке, он был третьим из двоих, был лишним, опасался и слово бросить не в тот момент, потому притаился. Это очень важный момент в жизни Антона, он не хотел его нарушать. Принял для себя, что на родителей нужно оказать хорошее впечатление, это же новые лица, они не знают о нем ничего, есть море шансов сформировать о себе мнение. Арс не знал о семье Шастунов абсолютное ничего, как и они о нем. Он был безумно рад, что Антон смог переступить через себя. Он стоит здесь, в месте, от которого только лишь мысль заставляла его забиваться в угол и скулить. Здесь не было ничего страшного, нужно было просто пересилить себя и прийти. Что он собственно и сделал. И Арсений им гордился. Всегда знал, что Шаст сможет и все равно гордился им, потому что по-другому просто не мог. Сможет ли он его поцеловать под бой курантов? Сможет ли он держать его за руку, когда они войдут в 2018-й? Почему он представил его, как друга? Между ними ничего нет или он просто не уверен? — Мам, а кто на кухне? — Антон встает, развязав шнурки на кроссовках и снимая их, слышит чье-то покашливание, и проходит чуть дальше по теплому полу, пытаясь выяснить ответ на вопрос. — Ой это… — Катя бежит за сыном, не успевая остановить его, и шипит сквозь зубы, останавливаясь за его спиной, — должен был быть сюрприз. Шастун перестает дышать.