These broken bones.

Сквозь некогда окровавленные, приобретающие мутно-красноватый оттенок кроны деревьев в лучах фелловского солнца, сквозь прах когда-либо пострадавших от морщинистых рук паренька, недоросшего до совершеннолетия, монстров, с чудно вырезанными на них шрамами и язвами, спокойно шедшего по узкой тропке жизни, язвенно пытаясь изменить собственную судьбу, предрешить и распланировать время так, чтоб Санс не стоял там — в единственном коридоре, ведущему к замку короля, на троне коего царственно восседал король несуществующего отдельного мира, уничтоженного теми самыми конечностями в какой-то мере избранного из человеческого рода, шаркающего со временем уставшими ногами в гноившихся ранках, окутанными лозой и золотыми бутонами от извечных смертей. Даже не человека, а чудовища. Первозданного чудовища, уничтожившего целую расу, целый вид, кой мог существовать наравне с людьми после отдачи души всегда, как казалось бы, спокойного и умиротворённого пай-мальчика, закутанного в по-быстрому связанный свитерок мутных тёмных цветов, через который виднелись кости, обтянутые тонкой кожей с гангренами и вулдырями, расцветающую на месте прежних ран и ушибов с каждой смертью от луча всепожирающего бластера Гастера, полностью отражающие взгляд своего до жути ленивого хозяина, носящего запылившийся шарф Гарри Поттера в грёбанную полоску на собственной дряхлой шее с рваными до основы порезами, в следствии пыток от горячо любимого Босса, в одной из развилок реальности событий плачущего, когда Фриск, преисполненный любопытством, пронзил Санса ножом тогда, во время первой встречи в Сноудине. А его бедный братец, стук каблуков коего отдавался в ушах, начал мстить за личность лентяя вселенского масштаба, расслабленного в последнее время уж слишком развесисто, прямо как копна изумрудных лиан, прожигающих изнутри своим присутствием на ветвях пальмы или дерева с лопнувшей корой, усеянной паразитами и вздувшейся смолой на фоне пореза, или неудачного замаха топора дровосека. Да, расскажи мне, давай же, расскажи, почему ты не бросил эту жалкую игрулю, почему ты до сих пор играешь в неё, почему же ты тешишь себя жалкими попытками пройти этого полноправного бога данной реальности и существуешь, расцветая цветами внутри, почему ты не можешь смириться с поражением? Почему же? Да потому, что ты зависим. ————————————————————————————— Он уже не знает, кто он. Уже плевать ему на все эти моральные, странные и идиотские стереотипы, нормы, которые давно расплылись. Он понимает, что кара ненасытного, стремящегося к власти, и уже даже получившего её Санса настигнет его. Когда-нибудь, рано или поздно, он всё равно придёт снова. Каждый раз в новом месте пустого подземелья, по коему скитается Фриск, скелет же, в моменты этого осознания, хватается за голову, закрывает фантомные уши, и бороздит просторы собственного разума, выискивая там возможную развилку, как тому избежать предначертанной судьбой, самим Случаем, участь. Отстранённость и хладнокровие, злорадный смех и белёсая улыбка ширококостного лентяя — вот и всё, что вновь остаётся личному шуту в дряблом свитерочке после того, как самоконтроль вновь врывается в Фриска неизлечимым паразитом, но даже так отныне Санс не может просто взять, и не колебаясь убить его. Почему же? Да потому, что это смешно.