These broken bones.

Разрушенные, словно блядские пирамиды, словно фундамент знаний и гендерных стереотипов в голове простого обывателя, прохожего, тлеющий сумрак, будто на дрянном полотне, будто холсте и обгоревшие стволы стареющих деревьев день за днём. В месте, где он обитает давно царит смерть да упокой. Погребальные минуты молчания в честь каждого из монстров подземелья давно прошли, и единственный цвет, что украшает просторы всего подземного мира — черный, кой-постепенно окрашивается в алый красно-сапфировый, малиновый, коралловый, и прочие несусветные штучные оттенки крови. Хотя, у всех она разная. Как и лицезрение данного манямирка, раздутого, словно пузырь. Маска псевдошутника главного врага и единственного собеседника, — Санса, скрывается в тени, покрывая собой лицо скелета, оставляя на лицезрение лишь алый глаз с вплавленной в ним сродни эмоцией, означающей негодование, и, напоследок, неопределённость. Будь бы человек кувшином, Санс бы излил в него все свои грехотаения от близкого, и в то же время отдалённого плода его бурной фантазии — долговязого братца. Алая жидкость медленно сочится из гангрен, каплями попадая на черные носки его ботинок с красными от крови шнурками и облезшие перья, валяющиеся на земле у ног Фриска. Эти перья когда-то сияли оранжево-золотым цветом и так легко и свободно окружали спины прекрасных, райских птиц, что были подобны смеху наивного ребенка. Быть может, Фриск юн, но он и злопамятен, горделив и достаточно странен для своего малого духовного возраста и просветлённости. Паренёк понимает где-то в глубине души, что он совершенно одинок, даже сочини о нём эпос, лирику или же ещё какое-то произведение, в следствии высокой самооценки он воспримет это совершенно обыденно и повседневно, хоть единую весть или же упоминание в веках будет считать Божьей милостью, которую не в праве выразить словами, и обожествляя упадёт у ног любого, кто вытащит его из порочного круга извечной смерти от рук низкого скелета. Сейчас он в праве понять, сколько же греха совершил человек на своём веку. И хоть в библии человек прославляется как прекрасное, безгрешное существо, опьянённое изысками Рая, то он видит совершенно другую картину в данный момент. Ожесточённый, поглощённый отчаянием и горем покоритель природы, который готов убивать, чтобы выжить, драться, подобно дворовым псам, которые не видят ни искусства, ни красоты. И сколько это будет продолжаться? Банальные сравнения с полнейшими противоположностями не помогут абсолютно ничему в данной ситуации. Быть может, в силу возраста этих двух псевдосоперников, превращающих собственные отношения во что-то поистине странное, необъяснимое природой, что не могут прочувствовать монстры, хоть они и были здесь и ощущали кровную вражду двух только сейчас оставшихся существ, предопределённая судьба никогда бы им не благоволила, как бы данная челядь не соревновалась друг с другом, на теле Фриска всё равно появится ещё один цветок и клеймо «полнейшего неудачника», проигрывающего единственному представителю расы монстров. — Паскуда паскудная, — Санс проглатывает некоторые гласные из-за того, что уже забыл, каково хоть что-то предъявлять этому недочеловеку, страннейшим образом осознавающего собственную детальную никчёмность, проглядывающуюся в каждом шаге, в каждом мимолётном движении, кое-скелет ловит краем глазницы, всегда наблюдая из тени за всеми действиями мальца, внимательно изучая их, покорно выжидая ещё одного повода для невольного смешка в сторону тихого каштановолосого, лицезрея взглядом перевозбуждённых от ненависти зрачков абсолютное неподчинение духовному мертвецу и всему, что только может представить это ширококостное существо, усеянное рубцами ещё идиотского настоящего ножа, светящегося в кромешной мгле подземелья, когда монстры не выходят к обладателю этого легендарного предмета, отдающего медовым свечением, проризающего язык до основания мыщц, на поклон, жадно желая вступить в битву, тяготящую с каждой секундой из-за присущей странности этого идиотского места, где заперты навечно Санс и хиленький подросток, настолько хилый, что позволяет скелету подкрадываться со спины и вонзать очередную материлизованную кость, отдающую красным свечением в спину, рассекая спинные позвонки и протыкая сонную артерию насквозь. — Что ж ты тут забыл, малец? — Тебя. — Фриск осторожно шарахается от скелета, доставая из кармана своего чёрного, посеревшего и бурого в некоторых местах свитерка с дырами, размером с аксиомы носящего вязаный шарф, под коим прячет красный матовый ошейник с шипами, утопающего в безумии и скорби по былым временам, когда он получал подзатыльники от долговязого. — Повтори-ка. — Санс не до конца понимает, что же хотел сказать человек данным противоречивым высказыванием в его сторону. Он снова хрустит костями, выгибаясь в спине и все равно не показывая присущей психологической слабости, кою испытывает, когда смотрит на это беззащитное существо. Из-под воротника свитера Фриска торчат пары бутонов окровавленных золотых цветов, вырастающие из гноящихся ран на шее. Блевотно-тошнотные стебельки цвета перегноя и плесени, будто застрявшей в серединке девственного горлышка асоциального ублюдка, на спине коего расположилась чумная опухоль, опутывают ключицы парня, и он вырывает цветок из собственной шеи и протягивает его в загноившуюся от пота и боли жалкую ручонку скелета, закутанную в меховую куртку, тень от меха коей падает на лицо скелету, а на капюшоне, в складках, теряется численность мелких пылинок, парящих рядом с двоими живыми существами в подземелье. — Что? — Санс ошарашенно смотрит на золотой цветок, и своими неряшливыми костяшками касается жёлтых лепестков. Он вырывает один из них, и в его взгляде проскакивает всеобъемлющая усталость, ретированная всеми идиотскими благами мира, коим он считал обыкновенное существование здесь, в мёртвой вселенной, где и он, и Фриск будут жить до бесконечного скончания времён. Он устало морщится, неохотно перебирая ручонками уже омертвевшие клетки, бывшие частью парня пару мановений назад, и разрывает лепесток на две части, которые оставляет себе. — Я не буду брать от тебя ничего. — Но он всё равно выдёргивает цветочек с окровавленным корневищем из руки Фриска, и уходит в пустоту, в чёрный коридор, а парень так и остаётся стоять в недоумении. Он долго стоит, не сдвигается с места, в своей ошарашенной фантазии уже придумывая, что же это значит, что ж за признание такое, и почему Санс уделил человеку немного внимания, кроме сплошной атаки бластерами Гастера. Впервые за долгое время, он улыбается. Мир заиграл новыми красками, и человек почувствовал облегчение. Срезая ножом ещё один бутон со своей руки, на лицезрение мальчишке попадается старая рана. Старая гангрена, окружённая мицелием, омертвевшими клетками, а если приглядеться, то через рану проглядывает мышца. Но она зацвела. Она зацвела, также, как и парень в этот момент. А сам же Фриск ощущает в своей красной, уже дряблой душеньке странное, старое ощущение, будто всё внутри парит. Он помог Сансу, и это не может не радовать. Странное ощущение, не правда ли? Лопнувший пузырь манямирка. Почему всё вокруг такое бесчувственное в отношении ко мне?