Немецкая рабыня

Лучший способ окончить войну — проиграть её.

      Зима тысяча девятьсот сорок второго выдалась холодной, особенно для голодающих и оставшихся без жилья людей. Русские солдаты, одетые в теплые тулупы из овчинной шерсти, шли в бой, чтобы освободить свою землю от фашистов. Для всех молодых парней единственным способом вернуться живым домой и обнять своих родных было победить врага. Да, не все смогли дойти до Берлина и возвратиться к семье. Кто-то навсегда остался в эпицентре войны. Кто-то не смог сдержать обещание, которое дал своей матери или невесте: «Вернусь живым, родная».       Конец января: холод, стужа, мороз, что щиплет щеки немецких офицеров. Где-то недалеко от Москвы, в забытой Богом деревеньке.       — Мамка, немцы идут, — кричала маленькая девочка и бежала, еле перебирая ногами.       Черные валенки, доставшиеся ей от старшей сестры Даши, так и норовили сползти с её миниатюрных ножек. Её белокурые грязные волосы были спрятаны под старый и уже пахнущий пылью платок матери. Давнишний отцовский пиджак приходилось всегда поправлять маленькой Катюше. Бедный ребенок просто бегал по деревне и неожиданно заметил приближающийся объект, который издалека был очень похож на вражеский автомобиль.       Катюша сразу ринулась оповещать всю деревню, хотя голос у неё был писклявым, вдобавок ещё совсем детским и негромким.       Чистый и белоснежный снег хрустел у неё под ножками, когда она делала свои шаги.       Тем временем её небольшая семья, состоявшая из брата и старшей сестры, находилась в небольшом домишке. Вовке было на тот момент всего восемь лет, а Даша была самой старшей — ей было почти семнадцать. Не каждая сможет проводить мужа на фронт, остаться с тремя детьми на руках и быть спокойной духом, поэтому их мама была слишком ворчливой и вечно недовольной. Марине Григорьевне минувшей зимой исполнилось тридцать восемь лет, но выглядела она старше: худое лицо сразу обращало на себя внимание; полные воды глаза и мешки под ними не прибавляли привлекательности и женственности её внешности; кожа на руках была вся сморщенной и дряхлой, на них выступали вены, а пальцы очень тонкими, словно она была пианисткой, но, увы, она не обладала таким талантом. Марина — обычная русская женщина, которая и коня на скаку остановит, и в горящую избу войдет. В жизни она все испытала: и потерю первого ребенка, которому было меньше года, и революцию, что случилась, когда ей было всего тринадцать лет, но самым тяжелым событием в её жизни было отправление любимого мужа на фронт.       Женщина не верила в победу Советского союза и не была патриоткой. Для неё была важна вера лишь в то, что её муж должен вернуться живым.       Марина Григорьевна собиралась идти в лес, чтобы отыскать хоть какие-то дрова, — в маленьком деревянном домишке их вовсе не было, а уже начались сильные холода.       — Дашка, а ну поторопись, а то точно по темноте пойдем, — ворчала женщина, сверля своим суровым и усталым взглядом старшую дочь.       Дарья быстро заплела свои русые волосы в косу и надела на голову теплый шерстяной платок. Она никогда не блистала необычайной красотой. Была вполне обыкновенной русоволосой девушкой с худой фигурой, на которой выделялись ключицы и тонкая шея. Иной раз казалось, что если сжать её лебединую шейку, то ты просто-напросто сломаешь её подобно сучку дерева. Большие глаза у неё были такого же цвета, что и у матери, но выглядели более живыми и блестящими. Девушка ещё совсем не утратила надежду в победу русских солдат и возвращение отца домой, в отличие от Марины. Даша была слишком мечтательной. Её круглое личико с чуть вздернутым носиком, на котором красовались милые веснушки, всегда сияло от радости и надежды на светлое будущее.       — Пойдем скорее, — подгоняла Дашу мама после того, как надела на свои тонкие ноги теплые валенки. Но не успели женщины выйти за дверь, как в дом вбежала запыхавшаяся Катюша.       — Мама, там немцы идут, — повторяла малышка, стараясь отдышаться. Реакция её семьи не заставила себя долго ждать, потому что уже через мгновение послышались сильные выстрелы и крики односельчан.       Марина Макарова быстро схватила сына и старшую дочь за руки, приказав последней взять в охапку Катюшу.       — Мам, что же нам делать? — паниковала Дарья. Девушке действительно было страшно, но не оттого, что она вот-вот могла погибнуть, а потому, что это может произойти и она не увидит победы своего народа.       — Быстро на улицу! Я знаю хорошую тропу — по ней можно уйти вглубь леса, — объясняла женщина, смотря то в окно, то на детей.       Немцы были поблизости. Равнодушные и озверевшие солдаты вражеской армии брали за шкирку женщин, стариков и детей и выгоняли их из своих домов. Всех их тащили волоком в какой-то старый сеновал. Односельчане Марины Григорьевны яро сопротивлялись, но на эти противодействия был лишь один ответ немецких душегубов — расстрел на месте.       Марина быстро смахнула слезу со своего усталого и измученного лица; она не могла смотреть на то, как жестоко и бессовестно загоняют всех, подобно скотине, жителей ее села. Она резко отвернулась, как только один из молодых офицеров выстрелил старику в голову, даже не поморщившись. Тело бедного мужчины безжизненно приземлилось на белый снег, а капли его крови залили его, оставив багряные следы.       — Идемте, бегом, — очнулась мать троих детей и направилась к выходу из избы.       Даша и Катюша следовали позади. Семья быстро обошла дом, чтобы немцы не заметили их. И только после этого сразу они увидели лес. Старшая дочь прижала к себе сестру и побежала вперед, чтобы быстрее скрыться от фашистов. Марина не отставала, но возраст и упадок сил давал о себе знать. Она кое-как передвигалась по высоким сугробам. Вовка был более шустрым, поэтому ему не составило труда догнать Дашу с Катюшей.       Немцы, тем временем, собрали всех жителей в один из сеновалов и заперли их. Наглые ухмылки не сходили с их лиц, когда бедные и невинные люди были загнаны, в прямом смысле этого слова, «в угол».       Но не всех жителей ждала участь быть сожженным в сеновале. Немцы были не глупыми и прекрасно понимали, что русский народ может помочь им в их победе. Почти все старики и дети были в том помещении, но нескольких красивых русских девушек немцы все же решили оставить для своих утех.       Молодой высокий брюнет с уродской улыбкой вцепился в одну из девчонок и потащил её в дом, чтобы воспользоваться ею. Бедная русская кричала и пыталась вырваться, но что она могла сделать одна, беззащитная и слабая, против целого войска немцев. Правильно: абсолютно ничего.       Ее участь была ей давно известна. Этот парень не церемонился с ней и резко вошел в неё, хотя до него у неё никого не было. Она терпела всю страшную боль, тихо рыдая в подушку, когда парень, подобно кабелю, брал её сзади. Он быстро покинул ее, а затем с омерзением посмотрел на плачущую девушку.       — Русская шлюха, — выплюнул он на гадком немецком, когда надевал штаны. Он не желал больше слушать её хныканье, и, быстро достав пистолет, выстрелил прямо в ровную оголенную им же спину девушки. Её бездыханное тело так и осталось лежать на этой кровати.       Она воссоединилась со своими родителями, которые погибли, когда только началась эта проклятая война.       — Томас, идем, там офицер Джозеф Шварц уже прибыл. — Его сослуживец забежал в дом. Увидев мертвую девушку, он ничуть не смутился, а наоборот — даже усмехнулся. Как бы странно это ни звучало, но некоторые люди совсем не боялись лишать жизни другого человека. Для них это как кино посмотреть.       — Иду, — грубо отозвался брюнет, одеваясь.       Даша и её семья уже были в лесу, но неожиданно они заметили немца, который, по всей видимости, решил справить нужду. Он зашёл за одно из деревьев и просто делал своё дело. Они притаились за одним из громадных сугробов и ждали, когда фашист освободит им путь, но этого не случилось. Сзади к ним подкралось несколько немцев.       — Встать! — скомандовал грубый голос, и женщина со своими детьми, даже не зная вражеского языка, были вынуждены повиноваться. Они медленно привстали и обернулись. Никогда в жизни семья Макаровых не видела настолько стеклянный взгляд. Командир группы стоял и глядел на них, испепеляя каждого своими суровыми глазами.       Немцев было трое. Главный — пожилой толстый мужчина, а двое других — намного моложе него: один из них был ушастым и низкорослым, а второй — высоким и худощавым блондином. Но общей чертой у них являлась агрессия и жестокость, которую они не скрывали по отношению к русским. Это война, где каждый сам за себя.       Бедная Катюша и Ванька прижимались к Даше и матери. Им было страшно. В глазах копились слёзы, а сердце колотилось с бешеной скоростью. Казалось, что вот-вот оно выпрыгнет из их грудных клеток.       — Увести к офицеру Шварцу! — приказал командир и отправился в сторону деревни. Солдаты, услышав приказ старшего по званию, приставили к спинам женщин дула автоматов, толкая их в сторону поселения.       Никто не мог спастись.       А в деревне немцы ликовали и ожидали своего офицера. Как только к ним подъехал автомобиль черного цвета, они мгновенно выстроились в длинную шеренгу и ожидали выхода Шварца.       Дверь машины распахнулась и из неё вышел высокий плечистый мужчина в немецкой шапке и теплой шинели. На вид ему было чуть больше тридцати. Взгляд был суровым и непроницаемым. Руки он держал в перчатках. Оглядев всех, он неторопливой походкой прошел к строю. Затем начал оглядывать просторы русской земли: красивый лес, где верхушки деревьев, казалось, могли достать до облаков. Зимнее солнце спряталось, но его лучи ещё пробирались из-за горизонта, поэтому немец немного щурился.       Джозеф был хорошим стратегом и полководцем тоже неплохим. Он не отличался жестокостью и равнодушием. Убить врага и захватить страну — было его целью. Как все хорошие стратеги, он умел думать, так что всегда знал ход противника наперед. Поэтому его очень уважали и считали важным человеком среди немецкой элиты.       — Да здравствует Гитлер! — громко крикнул Джозеф, и все солдаты поднесли свои кисти ко лбу, жестом приветствуя своего командира. И хором повторили его слова. Это очень польстило Шварцу и он улыбнулся. Это было больше похоже на оскал, ежели на улыбку.       — Я хочу сказать, что вы молодцы. За какой-то час вы прибрали к рукам это гиблое местечко гадкой страны. Вы смогли справиться с русским народом и показать, на что способна Германия, — гордо произнёс он свою речь, когда семья Макаровых направлялась к ним под немецким конвоем. Мужчина заметил хрупкую фигуру девушки, повернув голову в сторону леса.       — Командир операции! — скомандовал он, и из строя вышел солдат. Это был тот самый брюнет, который некоторое время назад опорочил, а затем и убил бедную русскую девушку.       — Да, сэр? — Подошел к Шварцу боец.       — А почему вы не всех из этой деревни взяли в плен? — озвучил свой вопрос Джозеф, устремив свой холодный взгляд на Томаса.       — Мне ничего об этом неизвестно, сэр, — занервничал тот. Он сжал свои тонкие губы, испепеляя глазами идущих Дашу и её семью, вместе с немецкими солдатами.       — Хорошо, тогда ждем, — недовольно ответил Шварц и кивком головы указал офицеру вернуться в строй.       Катюша и Ванька не переставали рыдать, а Даша была похожа на зомби. Она понимала, что совсем скоро расстанется со своей жизнью, просто уснув беспробудным сном. Хотя лучше бы так и случилось.       — Слава Великой Германии! — провозгласил ответственный за доставку пленных, как только подошел ближе к Джозефу.       Шварц кивнул ему и подошёл к только что прибывшим задержанным. Он прошел мимо Катюши и Вовки, как будто их вовсе не существовало. Равнодушно хмыкнул, минуя Марину Григорьевну, осматрел её, но не смог пройти мимо Дарьи. То, как она глядела на него, ему не пришлось по душе, и он крикнул яростно:       — Не смотри на меня так, деточка!       Мужчину как будто заботило, как на него смотрит русская. Он не понимал, почему сорвался. Да такой взгляд у каждого русского человека…       Даша даже не шевелилась, а продолжала упрямо взирать на него. Ей было все равно. Она готова была принять любую смерть, лишь бы не видеть этих жалких фашистов.       — Солдаты, смотрите, вот они, русские! — Он отошел на пару метров от Дарьи и её семьи, и указал на них рукой. — И эта свора жадных и дрянных собак решили пойти против Великой Германии?! Смешно. — После его слов все солдаты заразились смехом.       — Они слабые и глупые, — продолжал свою тираду Джозеф.       — Вот так вы хотите, чтобы я представлял русских?       Улыбка сползла с его лица и взгляд стал озлобленным.       — Боже, вы же позорите немецкую армию. — Он снял шапку и погладил свои взъерошенные черные волосы. — От вас сбежали четыре человека. И они — женщины и дети, а вы этим гордитесь?!       — Да будьте вы прокляты, гады ползучие! Вы осмелились рискнуть и напасть на Великую Державу. Но вам не быть никогда на этой земле хозяевами! — Марина Григорьевна выкрикнула эти слова в то время, как ей в спину упиралось дуло автомата. Женщина не боялась ничего.       Джозеф обернулся на её слова, уняв свой пыл. Он подошёл к женщине так близко, что она чувствовала его дыхание.       — У вашего народа одна проблема: вы слишком гордитесь своей страной. Тяжело вам будет погибать и проигрывать, — выдохнул он и приблизился к Даше, которая продолжала стоять, как неживая.       — Немецкий пес, — вырвалось из рта Марины Григорьевны. И через секунду послышался выстрел. Тот самый солдат, который приставлял дуло автомата к спине женщины, нажал на курок.       — Мама! — закричали Катюша и Вовка, когда её тело рухнуло на землю. Она упала подобно манекену. Джозеф перевел свой грозный взгляд на солдата, который посмел выстрелить без его приказа.       — Мамочка! Мама! — плача и обнимая тело матери, кричали дети. Даша как будто очнулась, услышав крики своего брата и сестры, и кинулась к родной душе несмотря на то, что её удерживал немец.       — Отпусти! Отпусти меня! — билась в истерике и вырывалась девушка. Немецкие солдаты смеялись, а Джозеф смотрел на эту картину и не мог проронить хоть какое-то слово. Разрывавшееся на куски сердце было готово выпрыгнуть из груди. Голова кружилась, а пульс учащался. Как будто что-то сломалось в жизни Дарьи Макаровой, когда она увидела мёртвую мать.       — Немецкая тварь, сволочь, будь ты проклят! Ненавижу вас, ненавижу подонков! — упав на колени перед Мариной Григорьевной, она хваталась за голову и кричала, что есть сил.       — Солдат! Тебе кто-то приказывал?       — Нет, сэр, — боязливо вымолвил блондин.       — Сдать оружие, — холодно кинул офицер и подошел к истерически кричащей девушке. Он не приблизился ближе, чем на метр. Боялся напугать. Катюша сняла с себя мамин платок.       — Мама, он твой. Вот, я тебе его отдаю, только проснись, пожалуйста, — шептала девочка.       Ребенок ещё совсем не осознавал, что такое смерть, не понимал, что её мама больше никогда не откроет свои глаза, никогда не поцелует её, не поведёт в первый класс. Её мать ушла навсегда, как многие в те ужасные годы.       Вовка держался. Парень все-таки. Он был всегда суров и вел себя как мужчина, только в лесу почему-то не сдержался. Он смотрел на свою маму и гладил её по волосам. Слёзы блестели в его глазах, но он из последних сил сдерживал их, сглатывая ком в горле.       А Даша кричала, обнимая руками голову. Слёзы большими потоками вырывались из глаз. Самый родной человек оставил её.       — Ты, — обратился Шварц к тому солдату, который и привел Дашу.       — Да, сэр? — подошел Томас к офицеру. От него пахло русским самогоном и сигаретами. Взгляд был усталым и стеклянным.       — Детей отвезти в приют, а девчонку ко мне, — шепотом сказал он, незаметно кинув взгляд на Дашу. Девушка сидела на коленях, продолжая смотреть на маму и боясь прикоснуться к ней.       — Хорошо, — кивнул немец и подозвал свою группу солдат.       Через несколько секунд к семье подбежало несколько немцев, которые схватили Катюшу и Ваньку и потащили их в сторону какой-то машины, похожей на кузов для перевозки пленных и раненных.       — Встань! — приказал командир, и Дарья поднялась. Она не переставала сводить свои полные слез глаза с тела матери.       Немецкие солдаты не привыкли церемониться со своими противниками и даже с девушками. Они грубо взяли в охапку Дашу и повели её к автомобилю Джозефа.       Мужчина проводил её глазами и прошёл к своему строю.       — Что ж, как видите, солдаты, этот боец показал неправильный пример. Приказа открывать огонь не было! — Шварц оскалился, окинув взглядом каждого из своих подчинённых.       Джозеф отправился к своему автомобилю, жестом руки подозвав солдата, которому дал приказ увезти детей:       — Избавьтесь от жителей, — усевшись на переднее сиденье салона, приказал офицер и тот кивнул в знак согласия.       Через мгновение автомобиль Джозефа умчался вдаль, а пламя огня охватило стены сеновала, где находились ни в чем неповинные люди. Маленькие дети кричали и плакали, умоляя выпустить их, говоря, что они ни в чем не виноваты. Старики сдались первыми, просто приняв неминуемую смерть, но громкие голоса женщин и детей не утихали до последнего.       Какие-то немцы стояли с каменными лицами, некоторые ухмылялись, а кто-то даже не мог сдержать своих слез, но каждый из них понимал одно — война, есть война.