Немецкая рабыня

После униженной ночи, проведённой с ним. Всё тело изнуряло от боли и горело, словно его обжигали огнём. Мне было несвойственно прикасаться к нему. Казалось, я не чувствовала ничего, как будто кожа онемела. Со всем отвращением на которое я только способна в этот момент, отнеслась к себе. Несвойственно чувствую себя вещью, которая была использована и беспощадно выкинута. Не знаю, что страшнее: смерть или унижения, в которых я постепенно погружаюсь?! Встав со старой пыльной кровати, на простынях которой виднеется моя кровь, иду к выходу из комнаты. Я всё же надеюсь как-нибудь выбраться из этого помещения, но возможно ли это?! Засохшая кровь промеж бёдер доставляет мне стыдливые ощущения. Лицо пылает от воспоминаний этого ужаса. Прикасаюсь к потрескавшимся от холода и сухости губам, на пальцах остаётся алая жидкость. Теперь этот цвет будет вызывать во мне отвращение и жуткие воспоминание. Разве этот цвет когда-нибудь вызывал у человека приятные чувства?! Нет. Цвет крови никого не радовал. Разве, что больных людей, таких же, как и этот фашист. Пройдя по ковру, расположенному на полу этой комнатушки, подхожу к двери и дёргаю за ручку. Закрыто. — Помогите! Кто-нибудь, пожалуйста! — я кричала изо всех сил, потому что немцы всё равно не понимают язык, а кто-нибудь из русских может услышать и помочь мне. — Пожалуйста, — молю и начинаю плакать и беспомощно колотить серую дверь, не рассчитывая силы, отчего ладони начинают болеть. Так продолжается где-то около часа и я решаюсь сдаться и подняться с пола. Я осталась совсем одна, на моих глазах убили мать и брата с сестрой. Неужели у меня есть смысл жизни? Я его не вижу. Тогда зачем мне хвататься за соломинку, если можно сдаться и меня убьют?! С этой мыслью я подхожу к кровати и ложусь на неё, ожидая своей участи. На улице слышен смех немцев и женский плачь. Ещё одних несчастных привели в этот многоэтажный дом. Кажется, это украинские девушки. Дабы узнать точно, я встаю с кровати и направляюсь к окну для того чтобы мои предположения в итоге подтвердились. Это украинки, две русоволосые девушки, которые попали в плен к этим негодяям. Одну из них: худощавую и заплаканную ведут к заброшенному сараю, видимо там и собрался издеваться над бедной пленницей высокий мужчина крупного телосложения. Она вырывается и кричит, но его это лишь забавляет. Мне хочется её спасти от рук этого негодяя, но как?! Вспомнив о том, что моя жизнь и так ничего не стоит, начинаю кричать немцам в окно, чтобы они отпустили девушек. На что получаю их смешки и они указывают на меня пальцем. Мне не выбраться отсюда. И нужно ждать этого офицера, чтобы хотя бы он открыл дверь и смогла как-нибудь сбежать. Через несколько минут слышатся выстрелы. Эти уроды убили их. Господи, почему в мой век? Почему этот ужас происходит в мою молодость, которая является самой прекрасной частью моей жизни?! От мыслей глаза наполняются слезами и я снова иду к кровати и падаю на неё, закрывая глаза. Надеюсь, всё, что произошло со мной — это сон. И я сейчас проснусь в моём доме, на своей кровати и мама позовёт к столу. Улыбка появляется на лице от таких мечтаний и сон накрывает меня.

***

Я чувствую на себе чей-то взгляд, немного жмурюсь, а затем открываю глаза. Передо мной стоит он. В распахнутой белой рубашке, где видно его мужское тело. Волосы идеально причесаны набок, а во рту пристроилась сигарета. Он смотрит на меня, окидывая с ног до головы. Вскочив, прикрываю своё тело, но мужчина только ухмыляется на мои действия. — Даша, — с акцентом проговаривает он, выкинув сигарету и потушив её. — Я не хочу, чтоб ты меня бояться. Ты теперь моя женщина. — садится на кровать и смотрит на меня, ожидая реакции. — Вы можете убить меня? Я не хочу каждый день ложиться с вами в постель. — слёзы скатываются по щеке от стыда и беззащитности. Мне стыдно, что я буду немецкой подстилкой неизвестно сколько. Лучше уж умереть прямо сейчас. Джозеф начинает смеяться и пытается погладить меня по щеке, но я отодвигаюсь. — Глупая женщина. У меня таких много было, но именно тебе достаётся шанс стать моей последней девушкой до окончания войны. Ты была девочкой значит, я стану твоим последним мужчиной. — говорит с уверенностью в голосе, наматывая на свою руку ремень от штанов. — Я не стану вашей личной шлюхой. Лучше расстреляйте, у меня всё равно никого нет. Мне всё равно что со мной станет. — смотря ему в глаза, со всей уверенностью говорю ему эту фразу. Действительно, я готова умереть, но не стать его сексуальной рабыней. Нет. — Разве ты не хочешь оставить в живых своего брата и сестру? — загадочно улыбается он. — Что? Они живы? — не верю своим ушам, начинаю плакать, прижимая ладонь к губам. — Они правда живы? — на эти вопросы я получаю кивок и серьёзное выражение лица немца. — Они будут живы, пока ты будешь моей. Даю тебе слово, что ты увидишь их перед отъездом в Берлин. — пока я нахожусь в растерянности, он привлекает меня к себе за руку и начинает покрывать мою шею поцелуями. — Пусти меня. — начала отталкивать от себя Джозефа. Но разве его это останавливало?! Мужчина только сильнее прижимает меня к себе, но потом гадко ухмыляется и отпускает меня. Поднявшись с кровати, он подходит к старенькому корисневому шкафу, открывая его дверцу, где располагается большое зеркало. — Ты станешь моей женщиной, а я обеспечу хорошую жизнь для твоего брата и сестры. Они будут жить с германскими детьми. Их никто не посмеет тронуть. — медленно застегивает каждую пуговицу на своей белой рубахе, любуясь собой в зеркале. — Если ты думаешь, что я предлагаю такое предложение каждой своей девке, с которой спал, то ты ошибаешься. — повернувшись ко мне, начинает ухмыляться. Его ровные черты лица: ярко-выделенные скулы, прямой и немного вздёрнутый нос, тонкие губы, карие глаза и густые черные брови, вовсе не подходят для истинных арийцев. Смотря на него, вспоминаю те минуты унижения и невольно прикрываю глаза. В голове крутится единственный вопрос, ответ на который даст мне полную уверенность в своём выборе, если таковой имеется. — Если я откажусь, то их убьют? — решаюсь озвучить этот страшный вопрос, резко открыв глаза. Сердце сжимается от страха. Выбор уже очевиден, ведь моя жизнь уже закончена, а их ещё можно спасти. Благодаря этому мужчине, я не смогу смыть с себя этот позор и клеймо «немецкой шлюхи». Он смотрит на меня, как на полоумную, закрыв дверцу шкафа, которая отвратительно скрипнула, подходит ближе к кровати. — Незамелительно. — произносит с улыбкой на лице и уверенностью в голосе. От этого мне становится ещё более отвратно. Как он может говорить о жизни двух людей с такой радостью? Он же такой, как и мы. Ничем не лучше и не хуже. У нас разная лишь национальность и мы являемся врагами друг для друга. Весь смысл войны состоит в непонятном кровопролитии себе подобных, когда брат идёт против брата, когда человек убивает человека только потому что был дан приказ на " истребление врага» и чтобы не быть убитым. Две сильные личности двух государств проявили желание покорить мир и не пасть перед Германией. И вроде бы наша страна защищается, но каждому из солдат, не важно, будь он русский или германский, страх умереть одинаково сильный. Тяжело убить живого человека. Для этого требуется либо большая смелость, либо большой страх. Войной гордится не стоит никогда. И неважно: выиграл ты её или проиграл. Смотря на Джозефа, могу предположить, что он имеет большой страх умереть и поэтому говорит о смерти других так легко. Он знает, что жизнь — это единственное, что стоит ценить человеку. Он понимает, что это не его жизнь и с ней можно обойтись легкомысленно. — Даша, как только ты меня перестанешь привлекать, — мужчина подходит ко мне и аккуратно касается моих волос, а потом и вовсе хватает их, сжимая в кулаке. — я лично застрелю тебя. — шипит сквозь зубы, сжимая ещё сильнее. Я не сдерживаюсь и выпускаю стон боли. — Так что в твоих интересах забавлять и радовать своего мужчину. — резко отталкивает меня от себя. Упав лицом на поверхность кровати, всхлипываю от беззащитности и жалости к себе. Истерика накрывает волной. Сжимая простыни, глухо рыдаю в подушку. Слёзы душат меня, хочется вырваться и закричать от недостатка сил бороться и жить дальше. Внутри меня как будто что-то тяжелое, что нужно выпустить наружу, чтобы стало легче. Это боль. Та самая боль, которая и является страхом перед неизвестным, боль потери близких людей и чувства ответственности за жизнь своих родных. Ты понимаешь, что если ты не прогнёшься под условия твоего сексуального рабства, прервётся жизнь двух детей. Что бы ты чувствовала на моем месте? Ничего. Большое черное ничего. Всё, твои чувства отключились навсегда и ты теперь не человек, ты теперь- раба. Сексуальная раба германского военного. Он будет исполнять свои извращенные желания с помощью тебя, точнее — твоего тела. Но я согласна на это. Меня уже нет. Есть только оболочка. — Прекрати. Одевайся немедленно, мы уезжаем в куда более комфортное место. — он швыряет в меня какие-то вещи. И требует надеть их и куда-то уехать с ним. Смирившись с приготовленной мне судьбой и вытерев слёзы, начинаю натягивать на своё порочное тело подачки фашиста. Уже не стесняясь его присутствия, оголяю остатки прикрытого одеждой тела. Сейчас я подписала договор на сексуальное рабство. И сколь ко оно будет длиться, мне неизвестно. Может быть уже завтра всё закончится. А может это будет длиться до конца моей жизни. Сколько мне ещё осталось, неизвестно никому.

***

После полной готовности, Джозеф взял меня за руку и повел за собой, как ребёнка только с грубой силой. — Немедленно приготовьте машину к поездке в мой дом. — сказал что-то на немецком мужчина своему солдату, как только мы вышли на улицу. Солдат: молодой парень худощавого телосложения, послушно отдал честь и отправился куда-то. На улице идёт снег, но я не чувствую особого холода, который характерен для наших краев. Снежинки падают мне на лицо, отчего я невольно улыбаюсь. Если бы не война, эту зиму бы я провела со своими друзьями, бегая по снегу и только и успевая лепить снеговиков и играть в снежки. Нарядившись в теплый тулуп и валенки. Мама бы как всегда причитала на кухне, а отец занимался бы делами на улице. Но война забрала у миллионов людей радость. И у меня в том числе. Я снова оказываюсь в этой реальности, а Джозеф обращается ко мне: — Даша, сейчас мы уедем отсюда в другое место. Там куда лучше, чем в этом хлеву. — осмотрев старый серый многоэтажный дом с побитыми окнами и развивающими ставнями, с гнилыми дисками, перевел взгляд на меня и медленно заключил в объятия, поцеловав в лоб. Это странное чувство, когда человек делает что-то неожиданное, чего ты не стал бы ждать от него. Я остолбенела в его объятиях. Но для меня это больше похоже на хватку. Мертвую хватку дикого зверя, который поймал свою жертву. Мы простояли так некоторое время, его запах сигарет и терпкого одеколона навсегда останется в моей памяти. Этот немец изменит мою жизнь. Он покажет мне, что такое боль, унижение, смирение и односторонняя любовь с садисткими наклонностями.