Укрощение

Мирта Сидеть и ждать — мне не нравится больше всего. Тишина будто сдавливает мою голову тисками, а монотонное тиканье часов отдается болью. Она порождает никчемные мысли, которые так и норовят захламить мое сознание. Страх сковывает, заставляет задуматься о будущем. А есть ли у меня оно — будущее? Я горько усмехаюсь. Нет, нет у меня будущего. Вытянутое имя во время Жатвы — это клеймо на оставшуюся жизнь, которая у большинства не длится долго. Клеймо не только для участников, но и для их семей. Приятно ли родителям смотреть, как на арене погибает их ребенок, их плоть и кровь? Нет. Боль утраты навсегда останется в их сердцах, она никогда больше никого не покинет. Мне хочется кричать. Не знаю от чего, наверное, от безысходности. Я связана по рукам и ногам Капитолием, а Сноу дергает за веревочки, заставляя делать то, что он захочет. Мы, трибуты, лишь пешки на его шахматной доске. У нас нет выбора: один неверный шаг и нас съедает дама. Профи, по-моему, на Играх и есть дамы, которых все боятся, а вот за пределами арены президент и его приближенные — дамки. Что ж, если от меня ждут убийств — они их получат. Сидеть на диване мне уже надоело. Я встаю и хожу из стороны в сторону. В окно вижу, что медленно люди уходят с площади, отправляются по домам ждать, когда начнутся Игры. Счастливые — их детей не выбрали. Вот идет, держа за руку маму, Рик и улыбается, а женщина рядом с ним еле заметно всхлипывает — перепугалась бедняжка. Интересно, как на то, что мое имя вытащили, отреагирует мама? Обрадуется, небось. Она ведь всегда твердила, что я должна закончить обучение и вызваться добровольцем. Карла меня никогда не любила. Я была нагулянным ребенком, поэтому она давно уже хотела от меня избавится, но почему-то не избавилась. Скорее всего, поняла, что когда-нибудь я все равно умру, ведь не исключено, что мое имя выберут во время Жатвы. И вот — совершилось. Грех так говорить, но я ненавижу ее... Дверь бесшумно открывается. Я оборачиваюсь и улыбаюсь, чтобы Энди не догадалась о моем настроении. Она ведь тоже когда-то была профи, но ее не выбрали, а добровольцев в те времена и так достаточно было. Если бы бабушке удалось повернуть время назад, она бы с удовольствием отправилась на Игры. Так что при ней показывать, что я боюсь и не хочу никуда ехать, не стоит. Если удастся остаться с Крисом наедине — все ему непременно расскажу. В комнату заходят сразу трое: Энди, Шон и Крис. Энди улыбается и поздравляет меня; Шон не понимает, что делать — он лишь смотрит на меня синими глазками, в которых я могу разглядеть грусть. Кто действительно расстроен, так это Крис. Стоит, водя носком сапога по полу, глаз не поднимает. По плотно сжатым губам понимаю, что он действительно за меня переживает. Братишка! Ты ведь единственный, кто меня всегда понимал! - Ох, Мирта, веди себя на арене так, как учил Брут. Никогда не показывай своей слабости, поняла? Кто слаб, того сразу же прикончат! Будь всегда начеку. Ожидай удара в спину от «союзников». Кажется, все сказала. Удачи, внучка. - она обнимает меня, целует в щеку и шепчет, едва касаясь губами уха. - Я буду молится за тебя, дорогая... Я натянуто улыбаюсь, на глаза почему-то слезы наворачиваются, но я сдерживаюсь. Понимаю, что бабушка не так уж и безразлична ко мне. Она боится за меня и хочет, чтобы я вернулась домой. А я не знаю, вернусь ли. Наверное, нет, а, может, да? Лишь время покажет. - Я буду скучать... - ко мне подбегает Шон, обнимает и утыкается лицом в мой живот. Я глажу его по темным густым волосам, смотря в окно. Мне просто не хочется, чтобы они заметили, как сверкают мои глаза из-за не пролитых слез. Не хочу, чтобы они видели меня слабой и сломленной. Игры еще даже не начались, а я уже чувствую себя побежденной. Я приседаю на корточки, беру в ладони лицо братика и смотрю на него, пытаясь запомнить, как темная чуть вьющаяся прядь падает на лоб; как блестят его глаза, переливаясь в свете ламп от ярко-синего до бледно-зеленого. Мне всегда нравилась эта его особенность — глаза Шона, когда он плачет, меняют цвет. Указательным пальцем я стираю слезу с его правой щеки и грустно улыбаюсь. - Я тоже, я тоже буду скучать... - целую его в обе щеки. Он не сопротивляется, что удивляет меня. Я тихо смеюсь и треплю его по волосам. - Все будет хорошо, Шонник. - говорю я, хоть и понимаю, что ничего хорошего не будет. Просто хочется его немного приободрить. - Сколько рез тебе повторять, Мирта?! Не называй меня так! - беззлобно упрекает меня брат, а я улыбаюсь. Ему никогда не нравилось это прозвище. С характером ты, малой. Многого с ним добьешься. Нехотя отпускаю Шона, потрепав его последний раз по голове, и смотрю на бабушку. - Ладно, идите домой, а я с Крисом наедине поговорю, хорошо? - мальчик кивает и, взяв бабушку за руку, выводит из комнаты. Я смотрю на закрывающуюся дверь, а только потом перевожу взгляд на Криса, который тем временем пристально разглядывает меня. Мне становится неловко — он так смотрит, словно мысленно сверлит между моими глазами дырку. Начинаю нервно теребить пальцы на правой руке, но все еще смотрю на него. Эх, ты был мне и отцом, которого я никогда не видела, и братом, и другом. Мне хочется сказать ему все, но ком, застрявший по середине горла, мешает мне это сделать. Облизываю пересохшие губы. Соленые. А я и не заметила, как начала плакать. Не пытаюсь даже их вытереть, не пытаюсь казаться сильной перед ним. Зачем притворятся? Я всего лишь подросток, который хочет жить. Кристофер подходит ко мне и обнимает, а я кладу голову ему на грудь и начинаю плакать, громко всхлипывая. Брат гладит по спине, шепчет что-то, но мне не разобрать. В сердце не приятно ломит, а живот скручивает от волнения. Скоро Игры. Это последний раз, когда я вижу свою семью; когда обнимаю Криса; когда треплю Шона по непослушным волосам; когда смотрю на Энди в вычурной одежде. И единственный раз, когда плачу брату в жилетку. Прежде такого никогда не случалось, но и сегодня не обычный день. - Почему... почему ты не просишь меня прекратить плакать? - шепчу я спустя несколько минут, которые кажутся мне вечностью. Не смотрю на брата, но могу представить, как он, слегка улыбаясь и закрыв один глаз, гладит меня по спине и думает о чем-то своем. Незаметно поднимаю голову, чтобы запомнить это выражение его лица. Он так на маленького мальчика похож, который постоянно балуется и чудит. Крис смотрит в мои глаза, улыбка медленно исчезает с его лица, и он тихо говорит: - Потому что это последний раз, когда я вижу тебя настоящей. В этот момент ты именно та Мирта, которую я знаю с младенчества. На Играх я увижу ненастоящую тебя, понимаешь? Ты будешь играть свою роль, наденешь маску и не будешь раскрывать настоящую сущность. Да и не смей. Профи с других Дистриктов тебя «съедят», как кошка мышку. С ними слабой быть нельзя. Пообещай мне, что, играя роль, ты будешь хоть совсем чуть-чуть оставаться собой. - он смотрит на меня, ожидая ответа. А смогу ли я? Смогу ли сдержать обещание? Вдруг Игры изменят меня? Оставят лишь злобу и ненависть, выкинув все положительные чувства и эмоции, словно использованный пакетик чая? Я не знаю ответы на эти вопросы. Как говорится: «Поживем — увидим» Я не успеваю ответить, так как слышу, как открывается дверь, и тяжелые шаги миротворца. С паникой смотрю на брата, но тот не отводит свой взгляд от человека в дверях. Разворачиваюсь и вижу Джона, товарища Кристофера. Он смотрит на меня с сожалением. Если честно, достало, что практически все на меня так смотрят! Достало! Хочется всадить им нож в сердце и вертеть, вертеть, получая великое удовольствие. Джон один из немногих, кто против Голодных Игр. Но никто об этом кроме меня и Криса не знает, что хорошо, а иначе его прилюдно казнили бы. - Крис, Мирта, ваше время истекло. - говорит миротворец. - Джон, пожалуйста, еще немного. Нам поговорить нужно. Прошу... Никогда раньше не видела брата таким. Он никогда никого не просил, а тут чуть ли не умоляет. Видимо, ему не хочется со мной расставаться. Мне тоже, Крис, мне тоже! Но ничего не поделаешь. Время ведь не повернуть назад, верно? - Пять минут, - отчеканивает парень и выходит из комнаты. Кристофер разворачивает меня лицом к себе и больно сжимает плечи. Смотрит так, словно я провинившейся в чем-то ребенок, и он набирается смелости, чтобы наорать на меня. Но нет, он лишь произносит: - Мирта, постарайся не отделяться от остальных профи. Я, конечно, знаю, что по натуре ты одиночка, но все-таки. Постарайся, найди среди них хоть кого-нибудь, с кем ты будешь чувствовать себя в «своей тарелке». - А если не будет такого человека? - спрашиваю я. - Должен быть. - Крис вздыхает. - С семьей все будет хорошо, даю слово. Еда у Шона и бабушки на некоторое время есть, потом приедет твоя мама и поможет им. Я буду иногда приезжать, отдавать им деньги, чтобы с голоду не умерли. Ты ведь знаешь, Энди больна... Если вдруг она умрет раньше времени, я надеюсь, твоя мама усыновит Шона. - Навряд ли, - качаю головой. - Она и от меня хотела избавиться когда-то. Ей обуза в виде меня была не нужна, да и насчет Шона она такого же мнения. - Черт! Это уже проблема. - брат взъерошивает свои волосы. - Ладно, решу ее как-нибудь. - он вздыхает и обнимает меня. Я утыкаюсь носом в его грудь и хмыкаю. Бедный Шон... не хочу, чтобы после смерти Энди он отправился в детдом. А он и не отправится — Крис не допустит такого. Через несколько минут заходит миротворец, Крис целует меня в обе щеки. Улыбаясь, желает удачи и уходит. А я остаюсь с чувством одиночества и невыносимой боли.