За окном собираются тучи

Сеул 15 октября 2017 год Из окон лился солнечный свет — такой желанный после промозглых дней, полных дождя и звуков бьющихся о стекло капель. По голубому небу неспешно плыли редкие, пышные облака. Выходить из комнаты было страшно, — периодичный звук разбивающейся посуды, доносившийся из кухни, пугал, давая понять, что мать проснулась. — Просто ешь, — услышала девушка твёрдый голос отца. В ответ лишь снова грохот, пробуждающий в груди страх, словно вот-вот женщина встанет и пройдёт к её комнате. В отчаянии её не мог остановить даже отец, и по сей причине оставалось лишь перелистывать страницы книги, вздрагивая каждый раз, когда очередная чашка не выдерживала встречу с непокрытым полом. — Отдай! — доносится из-за двери отцовский голос. Брови Чжинхён ползут к переносится, взгляд становится напряжённее, — вот-вот она сожжёт им строки, в которые упивается глазами, ища спасение, как ищет его утопающий в любой брошенной в воду вещи. В голове пролетела догадка о том, что отец-таки забрал у матери посуду, и теперь они завтракают. Казалось, грядёт спасение — мама вот-вот встанет из-за стола, направится в зал и уснёт перед телевизором, потому что наступила тишина, изредка нарушаемая перелистывающими страницами. Но неожиданно донёсся голос матери, неприятно режущий слух: он пропитан болью и слабостью. Это голос женщины, уставшей от жизни, тонущей в неизбежности. Это голос человека, потерявшего надежду. — Знаешь, нужно было развестись. — Тише, Чжинхён услышит, — тут же с некой тревогой в голосе ответил отец, старавшийся сохранить блеклую надежду, что дочь спит в воскресное утро. — «Чжинхён услышит», — фыркнула мать, возможно, по привычке, уперев щеку на тыльную сторону ладони. — Плевала я на твою Чжинхён, что отобрала у меня всё. Не было бы её, я бы без зазрения совести ушла, позабыв о тебе. — Почему бы сейчас тебе не уйти? — голос мужчины стал раздражённым. — Куда мне сейчас посоветуешь уйти, Мистер Очевидность? — хихикнув, спросила она с отчаянием в голосе. — К родственникам, которые отказались от меня из-за тебя? Или к подругам, от которых отказалась я из-за тебя? — Так не будь свиньёй и не поступай так с нашей дочерью. В звенящей тишине слышались лишь тяжёлые вдохи прислушивающейся девушки. На этом, кажется, точно всё. Сейчас они закончат, уберут со стола и.. — Будучи свиньёй, не раздавай советов. И она мне не дочь. Слова, жестоко ранившие сердце вот уже несколько лет, почти не оставляли следов в мыслях. Поэтому катившихся по щекам слёз словно не было. Не было ничего. Только спасающие строки, где всё нереально-счастливо. Где главные герои проходят тернистые пути, в конце обретая счастье. «Лились деревянные слёзы по дубовой улыбке». Около пяти минут прошло, когда послышались шаги: отец убирал со стола, когда мать отправилась в прихожую, чтобы надеть ботинки и выйти покурить. Звук закрывающейся входной двери, после торопливые тяжёлые шаги в сторону её комнаты. Она укрывается одеялом, молясь, чтобы мужчина поверил. Дверь комнаты медленно открывается. Глаза отца натыкаются на спящую дочь, после чего некоторое время бродят по спальне: окна, обычно зашторенные на ночь, открыты и пропускают лучи утреннего солнца. Только он, такой дурак, мог надеяться, что громкие звуки битой посуды не разбудят дочь. Усмехнулся, бросив сожалеющий взгляд в сторону кровати, и, прошептав: — Шоколад на третьей полке, — закрыл дверь. Глаза щипало от редкой нежности. Третья полка — волшебная поверхность, где всегда таятся маленькие подарки, согревающие душу, от, как он сам думал, виноватого перед ней мужчины. Мать о ней не знала, да и знай, скорее, не сделала бы ничего — никакой пакости, но знать ей было необязательно, да и неинтересно. За дверью, словно в другом мире, торопился на работу отец: чистил зубы, брился, умывался, искал ненавистные голубую рубашку и официальные брюки, возможно, дополненные не менее ненавистным галстуком, что весь день будут затянуты на шее, словно удавка. Она слышит, как он тяжело дышит, завязывая шнурки на туфлях. Как в это время открывается дверь, и в квартиру входит пропитанная запахом табака мать. Родители ничего не говорят друг-другу: отец молча выходит, прихватив сумку, мать направляется в зал. Чжинхён надеется, что женщина либо ляжет на диван и уснёт крепким сном, либо соберётся и исчезнет куда-нибудь. Тогда дочь будет иметь возможность либо навести порядок в квартире, либо выбежать на улицу. Но та никуда не собиралась. После того, как дверь зала, закрывшись, скрипнула, в квартире не было ни звука, разве что тонкие стены доносили заботы соседей. Через полчаса девушка тихо приоткрывает дверь, быстро пробегает на кухню, прихватив с третьей полки плитку шоколада, и спешит в коридор, чтобы надеть кеды и выйти, наконец, на улицу — туда, где не нужно бояться каждого звука, туда, где можно спокойно присесть и почитать книгу, забыв об этом мире. Было бы лучше не вспоминать о нём вообще. От молочного шоколада было отломлено лишь пару кубиков за несколько часов — испытывающие в данную минуту состояние, когда кажется, что нет выхода иного, чем утонуть в рассказе. Рассказе, откуда непросто будет выбраться, — неясна лишь причина: то ли слишком интересно, то ли нежелание возвращаться в реальность настолько сильно, что хватаешься за углы слов, стараясь не упасть вниз — в пучину отчаяния и полного одиночества. — Можно шоколадку? — доносится совсем рядом, что когда она поднимает глаза, сталкивается с невинными детскими очами. Некоторое время от неожиданности хлопает глазами, улыбаясь. Это был один из дворовых ребят, которых можно было увидеть каждый день, стоило только глянуть в окно. Они находились в поиске приключении там, где взрослые даже красок не видят, как не видят причин им радоваться — трава есть трава, она зелёная, они знают об этом давно. А дети.. а дети способны из листьев сотворить деньги, салюты, приготовить блюдо, которое, во избежание несварения, не стоит пробовать, сколько бы малыши ни просили, не имея при этом задней мысли в голове. — Конечно, бери, — она улыбается, протягивая шоколадку в шуршащей обёртке. — Спасибо, — он благодарит так радостно и искренне, что на душе становится спокойно. — Я скажу маме, что вы очень добрая, а то она сказала к вам не подходить. И он убегает к остальным детям, радостно визжащим, завидев плитку в руках мальчика. Улыбка тает, и страниц осталось всего несколько. Когда очередная книга привела читателя к концу, её закрыли, положив в рюкзак, который после был откинут за спину. Путь лежит в библиотеку, где она до вечера проделает домашнюю работу, после чего вернётся домой, тихо снимет обувь и пройдёт в комнату, стараясь не шуметь. Она шла, положив руки в карманы, словно искала неведомой очам защиты. При взгляде, брошенном на неё, отводила глаза в сторону, понимая, что её разглядывают с головы до пят с лицом, словно победа в битве взглядов — самая значимая, которая только существовала. Пройдя мимо очередного редкого прохожего в столь промозглый день, она со стыдом глянула на свои грязные старые кеды, износившиеся настолько, что некогда чёрный цвет стал непонятно серого оттенка. Где-то в далёкой высоте грянул гром. Казалось, неожиданный грохот в небесах возымел эффект на её последующие действия. Она оглянулась, признавая местность, после чего развернулась влево и зашагала уверенно, откидывая в мысленную урну распорядок оставшегося дня, что она выстроила ещё сидя на лавочке. Нужное ей место находилось на окраине города, куда едут лишь два автобуса. Чжинхён ожидала одного из них, разглядывая облака, что ещё утром были похожи на белую вату: те стали темнее и двигались плавно и быстро, словно нашествие. Она вошла в подъехавший через несколько минут автобус, в котором находилось всего три человека, исключая её и водителя. Через несколько минут начался мелкий дождь, оставляющий на стёклах автобуса крохотные крапинки, стекающие вниз. Правда, закончился он так же быстро, как и начался, — через несколько минут. Чжинхён выудила из маленького ранца телефон, показывающий около двух часов дня, и дневник, куда изредка записывала мысли. Но писать не хотелось совсем. Огромное количество проблем и боли хотелось излить чернилами в предложения неразборчивым мелким почерком. Говорят, это полезно, и ведение дневника — лучшее решение избавления от досаждающих мыслей. Но тех было слишком много, что, казалось, начнёшь и не закончишь совсем. Она глянула на ладонь правой руки. На фаланге среднего пальца, куда часто опирается ручка, маленькая шишка, в которой неприятно отдавало усталостью от долгого писания. Автобус качнулся, заставив вздрогнуть от неожиданности — момент, когда она решила положить дневник в рюкзак. Несколько обречённая мысль подсказала, что и читать нечего, поэтому единственное, что остаётся, это бросить взгляд на таких, как погода хмурых и нервных людей, и смотреть в окно. Где-то там, как будто лучик надежды, пробивается луч солнца. Вышедшую из тёплого автобуса девушку пробрала мелкая и неприятная дрожь. Стало ещё холоднее. Она прошла по знакомой дороге. Асфальт дальше не проложили, поэтому пришлось идти по грязи. Всё равно терять нечего, пронеслось в голове, и она усмехнулась, пробежавшись взглядом по изношенной обуви. Дом, к которому Чжинхён подошла, ветхий и старый. Слой краски лопался и слезал, давая понять, что ремонта здесь давно не было. Со стыдом она вспомнила, что мысль приехать сюда была настолько неожиданной, что она забыла прихватить продуктов. Хотя здесь не требовали и не просили, она всё же приносила еду единственной жительнице дома — одинокой старушке, забытой детьми и внуками. Ей было около восьмидесяти, хотя точной даты она уже и не вспомнит, как и точной даты рождения. Справляют они его восьмого марта, в женский день, существование которого так нравилось пожилой женщине. Каждый раз, приезжая сюда, Чжинхён одолевают трогательные воспоминания, когда она впервые здесь оказалась. Тогда она вбежала в салон первого попавшегося автобуса после очередной ссоры родителей. Автобус тогда высадил её на конечной, и она растерянно оглядывалась, не ведая, куда идти и что делать дальше. Тогда села на лавочку остановки и плакала около получаса, пока на её плечо не легла тёплая ладонь. Как сейчас помнит, она оглянулась в недоумении и встретилась с тёплым поддерживающим взглядом. Под глазами незаметно присевшей женщины залегли старческие морщины, кожа щёк обвисла под натиском строгого времени. Через платок, прикрывавший голову, пробивались поседевшие пряди волос, но вот улыбка была странная. Такая улыбка когда-то отражалась и на материнском лице, на котором последние годы растягивается лишь ухмылка. Такая улыбка бывает у несчастных людей, нашедших незначительные причины жить. Несчастных, но добрых. Женщина отвела её к себе домой. То произошло летом, и погода была знойной, когда асфальт словно плавился под солнцем, и им не приходилось утопать обувью в грязи. Даже сейчас помнит, как с недоверием зашла за скрипучую деревянную калитку, за ещё более скрипучую дверь, окинув маленький дом взглядом. Обои слезали с тонких стен, мебель была старой. К нижней части стекла на окне приклеен скотч, державший от опадания трещинки, поползшими глубокими узорами. Трубы заржавели в некоторых местах. Здесь, должно быть, холодно зимой. Но именно сюда она бежала в холода, когда не было сил терпеть на плечах огромный груз. Каждый раз её усаживали за стол, наливая горячего чая в кружку, которая со временем именовалась «кружкой Чжинхён» Она открыла неприятно скрипнувшую дверь. Сняв кеды и надев тапочки, прошла через зал к открытой двери в спальню, где сидела, глядя в окно, пожилая женщина. Как-то она спросила у неё, почему та часто сидит у окна. Тогда бабушка печально улыбнулась, глядя в пол. — Детей жду, — губы её задрожали, и она прикусила их, когда по щекам пробежали первые дорожки слёз. Это был единственный раз, когда она успокаивала её, сожалея о сказанном. Более подобные вопросы не слетали с её губ. — Здравствуйте, — старушка вздрогнула и обернулась, улыбнувшись гостье. — Здравствуй, — она встала, оперевшись руками о кровать, бросив прищуренный взгляд на круглые настенные часы. — Который час? Вот это да, уже около трёх пробило. Ты обедала? Чжинхён отрицательно качнула головой, улыбнувшись и обняв приблизившуюся женщину. — У меня рыбный суп. — Буду. В углу кипел чайник, пока на кухне раздавались звуки посуды: палочки ухватывали рис, ложки набирали бульона. Это всё, что было на столе. Хотя последнее время бабушка покупала недорогие карамельки для неё, вытаскивая из нижнего комода к чаю с хитрой улыбкой. Карамель Чжинхён не любила, но оставляла после себя кучу фантиков. — …а в университете… — продолжала говорить она, поглядывая на внимательно слушающую её бабушку.