Любовь и власть

Горькие сомнения охватили Рауля, как только он вышел от Ясона. Сердце кричало: «Туда, к нему!» И было так просто, так естественно развернуться, сделать несколько торопливых шагов назад, ворваться, сказать, что прав, конечно, Ясон, а он сам, Рауль, малодушно поддался каким-то глупым предубеждениям! «В самом деле, что я хочу? — думал Ам. — Он там, я его люблю, я ему нравлюсь, он меня хочет, он почти что влюблён в меня, а я стерегу свою непогрешимость в ожидании каких-то занебесных чувств! Кто мне сказал, что Ясон способен испытывать сильную любовь? Может быть, то, что он чувствует ко мне, — его максимум. С чего я взял, что он быстро остынет и выбросит меня через неделю, потому что уже добился и пресытился? Я равен ему — по красоте, положению, элитарности, уму. Он увлечётся, увлечётся всерьёз, надолго, он не позволит себе, наконец, обойтись со мною неподобающе, просто не посмеет. Я и сам был глуп, и вёл себя так же. Ведь он назвал ужин «романтическим» — и я не понял, что это значит? Нет, понял же. И сам спровоцировал, пригласив потанцевать. Это он на меня должен злиться: я пришёл, я снедал его томным взглядом, я предложил танец — и потом всё оборвал, когда он уже уверовал, вознамерился, настроился, возбудился». Рауль очень хотел вернуться, каждый шаг, отдалявший его от Ясона ещё на полметра, давался ему с трудом, и он через силу заставлял свои ноги ступать вперёд и вперёд. Ещё чуть-чуть и ещё чуть-чуть, ещё одна секунда и ещё одна секунда. Шаги сложатся в метры, секунды — в минуты, и уже будет невозможно вернуться. Он будет мудр и последователен, он обязан таким быть! Как он думает о Ясоне? «Равен», «увлечётся», «хочет», «не позволит» — а где здесь любовь? Разве Ясон имеет право на чувство Рауля, когда сам относится к нему холоднее, пусть в любви и целует только один, а другой лишь подставляет щёку? Рауль вернулся к себе и опустился в кресло, любовь по-прежнему боролась с гордостью, достоинством, самолюбием и честью. «Я к нему, как он ко мне. И ни на йоту больше. Как он смел грозить мне войной, когда я хочу только равных отношений? — это моё право. Ну что ты сделаешь, что ты можешь сделать мне? Ежедневно посвящать меня в перерывах от работы в подробности своих очередных похождений, мнимых и истинных? Унижать меня, придираясь к мелочам, каким-то микроскопическим недоработкам, — унизишься сам, так как будешь мелочен и глупо злопамятен и мстителен, а высмеять тебя я сумею. Противная, самодовольная, высокомерная, сухая злючка! Я покажу тебе, чего я стою, и разлюблю, а ты влюбишься, спохватишься, да будет поздно! Не люблю я тебя, совсем не люблю, ни капельки! Любовь моя…» А в двух десятках метров от Рауля Ясон, вышедший по вполне понятной причине из ванной, сел на диван и нервно закурил. Поведение друга он не одобрял, считал, что Рауль устроил подлый выкидон, вогнав своего несравненно прекрасного начальника, которого всем должно было чтить, которым всем должно было восхищаться, с которого всем должно было пылинки сдувать, в дикий облом. Ну что из себя Рауль строит? Такая ли великая драгоценность эта его любовь? «Ладно, пусть в нём дрожат какие-то сокровенные струны, которые во мне немы, если только они вообще имеются. И что это — нечто великое? А я, например, достаточно равнодушен к музыке. Может быть, мне совсем не понравится такой концерт. И, потом, смешно предполагать, что любовь — это постоянное сидение рядом и болтовня о тайных переживаниях, личных пристрастиях и прочем надстроечном. В мечтах Рауля, уверен на двести процентов, поцелуи, объятия и трах на первом месте, любой стремится прежде всего к физической красоте, даже кот выбирает кошечку покрасивее». Отношения Ясона и Рауля насчитывали всего несколько лет и очень много подводных течений и глубинных водоворотов, хотя внешне, для других, казались спокойной, мирно струящейся и всегда предсказуемой рекой. Познакомились они на старших курсах, на которые Ам поступил двумя годами позже Минка. Оба прельстились друг другом. Рауль подсел на красоту и значительность, он знал, что дипломатов, спецов по внутренней и внешней политике и первоклассных маркетологов и экономистов готовят для высших постов во власти. Ясон был очарован изумрудными глазами в златокудром ореоле и заинтригован задумчивостью и углублённостью в себя прекрасного пятнадцатилетнего юноши. Было интересно и забавно пытаться разгадать, что же таится в мозгах того, кого будущая профессия обязывает в этих самых мозгах копаться. В самом деле, какие тайны хранит этот прелестник под своей драгоценной роскошной гривой? Обдумывает очередную комбинацию с генами? Влюбился и полнится надеждами? Пишет портреты сокурсников, не скупясь на безжалостную критику? Поди разгадай! А подойдёт ближе — так доверчиво распахнёт глаза, так простодушно улыбнётся, так искренне восхитится, словно больше и нет никакого подтекста! А что, если… Если действительно влюбился? Тогда всё становится на свои места: находится вдали — и скучает, приблизится, увидит — обрадуется. И понятно, и естественно: кого же, как не его, Ясона, будущую звезду и красавца, всем любить? Конечно, Ясону, дожившему до семнадцати лет, было кое-что известно из «науки страсти нежной», а живость характера толкала его на подтверждение своих знаний опытным путём, но он сознавал, что всё, приобретённое им в приятных упражнениях, — лишь флирт, в лучшем случае — интрижка, но никак не роман. С ним сходились легко — так же, как он сам, и так же, как он сам, ничего не держали в голове, кроме внешности и ожидаемых ощущений, а кто в семнадцать лет не мечтает о сильном глубоком чувстве? Ясон желал самоутверждаться любым способом, в том числе и надевая на себя венок победителя в любовных сражениях. Он словил взгляд Ама — раз, другой. Этого нельзя было упускать! О своих собственных чувствах к Раулю Минк особо не задумывался: так, копошится что-то внутри — кажется, нежное, тёплое и мягкое, и стоит очень мощно снаружи — крепко, твёрдо и убедительно. Он знает, как с этим справляться, а вот зеленоглазого ангелочка надо будет и помариновать, и проварить в собственном соку, и поджарить. И Ясон начал действовать. Во-первых, на любовь Рауля ни в коем случае нельзя было отвечать — это было для Ясона несомненно. Мальчишка, пятнадцать лет, как пить дать — получит, охладеет и упорхнёт, вильнув хвостом, пусть сейчас и любит сильно. Держать в постоянном напряжении, то манить, то отталкивать, то потворствовать, то отторгать, то потакать, то осуждать, охлаждать и распалять, заставить изнывать, страдать, надеяться — и не знать, осуществлятся ли мечты или они пусты. Употребив столько глаголов, Ясон удивился: надо же, было просто любопытно, а потом самоутверждение примешалось, а потом такой широкий диапазон предполагаемых чувств открылся! Ты психолог, Рауль Ам, а я политик, но и на твоей территории тебя посрамлю! И Рауль попался. На своих собственных изысканиях. Игру Ясона он разгадал, но, идя к решению, всё время думал о том, из-за кого всё это завертелось, кто дерзнул на сомнительный в смысле морали эксперимент, — и увяз, а, прикипев основательно, тут же поспешил обелить причину своих бед: это взрослая жизнь, а не детский сад, это серьёзные чувства, а не блуд с кем попало, это действия знати, а не разборки деревенщины, это элита изощряется, а не монгрелы в дешёвом баре выясняют отношения. Ясон действует так — значит, ценит, работать вхолостую он не будет. «А если я ошибаюсь? — спрашивал себя Ам. — Да, он знает, что моё внимание не глупое восхищение серой посредственности, но если для него наши отношения — это всего лишь шахматная партия? Ничего, рано или поздно я определю и это. По крайней мере, я уже имею не круглый ноль от тебя. Противостояние? Пусть: мне это по душе. Не будет ванили и тёплых обнимашек? Очень хорошо: трудная победа заставит меня дорожить своей любовью, я буду совершенствоваться, идя к твоему покорению. Конечно, я немного лукавлю и в любой миг готов сорваться и помчаться к тебе, но мне не нужен приторный сироп. И пустое сердце тоже. Тяжёлый путь к самому заветному — разве это не прекрасно?» Так думал Ам. Сначала — с восхищением, но постепенно сердце стали чаще посещать сомнения. Не в том, что любит, а в том, добьётся ли. Это было сначала. Потом Рауль не мог решить, способен ли Ясон на постоянную любовь, и если он мог её испытывать, но до сих пор не проникся к Раулю ничем, кроме собственного удовольствия скользить в тех или иных пируэтах, зачем же ждать неизвестно чего? Раулю и впредь будут доставаться элегантные построения, изящные комбинации, хитроумные ловушки, и необходимость постоянно разбираться в них, всё время быть в напряжении, чтобы ловить в игре ума моменты нежности к себе и не ведать, как долго ждать желанного ответа, последует ли он, — неблагодарная задача. Не проще ли просто разлюбить? И приходила очередная ночь, Ам давал себе страшные клятвы завтра же разлюбить Ясона, но наступало это самое завтра — Рауль просыпался, убеждался, что ничего не изменилось, корил себя за малодушие и безвольность и снова втягивался в этот квазироман. В одно прекрасное утро решил для себя, что насильно мил не будешь, что счастье — это путь к счастью, а не вершина, потому что с неё можно лишь спуститься, а пытаться подпрыгнуть или построить что-то на остром пике — бесперспективная и опасная эквилибристика, сооружение пирамид на остриях иголок. Его любовь — стремление к её объекту, но не реализация — бывает и такое. И Ам вздохнул, выкурил утреннюю сигарету и отправился навстречу новому дню и новым свиданиям со своим жестокосердым… Если бы великолепный психолог был последователен в своём благоразумии, в его обретении, в жажде спокойствия и решимости добиться стабильности и посмотреть на всё трезвым взглядом! Но Ам то любил Ясона, то ненавидел его, то негодовал, то возносил, то осуждал, то оправдывал, то восхищался его умом, то презирал за то, что друг избрал для заманивания влюблённого в клетку недостойные методы, то доказывал себе, что именно он, Рауль, лучший, то признавал безусловное лидерство Ясона. Оставалась только одна область, где он решительно отметал всё личное и судил объективно, — это была работа. Юпитер тестировала своего любимого сына, лучший в Галактике биотехнолог был строгим, но справедливейшим рефери. А что же Ясон? Он дорожил любовью Ама и не хотел её терять, но это не показывал, хотя и знал, что Раулю обо всём известно. «Для меня ценно твоё чувство, но не ищи в этом райских кущ: оно мне льстит, но глубже не трогает», — говорили глаза Минка, смотря на психолога по службе и философа поневоле. «Не волнуйся, мне достаточно того, что ты меня выделяешь из ряда других, а это уже… В многоточии я тебя и оставляю, мой милый», — отвечали очи Рауля. Оба прекрасно понимали, что Ясон мог насмешничать, но не позволил бы себе издеваться, часто подтрунивал и никогда не унижал, подкалывал — и не держал в уме мысли о серьёзном ранении. То был кодекс чести блонди, который элита соблюдала так же строго, как непогрешима была и в своём служении Амои. Минк дорожил чувством Ама и, думая об этом, ходил вокруг да около, он не хотел его терять. Рауль, сознавая в себе сильную страсть, невольно проникался, помимо стремления к её предмету, уважением к самому себе — за глубину любви и широту натуры. Ясон был не прочь, даже желал, но не давил; Ам хотел — и сдерживался. В этой ситуации любовь Рауля стала своего рода фетишем, идолом — и блонди скользили в танце вокруг неё, стоявшей то обособленно, то близко, то опускавшейся, то возносившейся на небеса. Что бы они ни делали, жить без этого чувства блонди уже не могли. Страсть могла бы стать почти рассудочной… Страсть могла бы стать почти рассудочной, если мысль об этом посещала бы обоих одновременно, но озарение приходило то к Ясону, то к Раулю — попеременно. Ясон, с детства подготавливаемый к высшей должности, сознавал это; знал и то, что Первый консул по сути своей и положению обречён на одиночество: слишком высоко, слишком много работы и ответственности. Даже проницательности блонди было трудно определить, когда с тобой сходятся по велению души, когда — исходя из личных корыстных интересов. За сближение с Раулем в этом отношении Ясон был спокоен — и грусть из-за трудности предстоящего пути в его глазах ещё больше очаровывала преданного друга… Следующий день блонди начали с обзаведения петами и найма фурнитуров. Ясон приобрёл двоих прехорошеньких мальчиков. Разглядев под чёлкой белокожего брюнета зелёные глаза, Рауль тонко улыбнулся. Второй обладал оливковым цветом лица, светло-каштановыми вьющимися волосами и тёплыми карими глазами.  — Довольно необычное сочетание. В паре они, наверное, не будут гармонировать друг с другом? — засомневался Рауль.  — Не знаю, — беспечно ответил Ясон. — Смотря как обрядят, для какой пасторали… Внешность тебе как?  — Второй необычен и притягателен. Когда кожа так нежна и юна, её смуглость привлекательна и рождает желание прикоснуться. От созерцания к осязанию… Очень хороший выбор.  — Теперь за твоими?  — Пошли. Как зовут мальчишек, ты, конечно, не поинтересовался?  — А какой смысл? Всё равно забуду.  — А мне и выбирать не надо — только пойти и купить.  — Ну да, это же производство твоего гения. Какие-нибудь дополнительные требования у тебя были?  — Да: музыкальный слух и приличная игра на клавишных. Рауль уже представлял, как вечером будет зажигать свечи в своей новой квартире, распахивать дверь на балкон и бездумно следить за колыханием занавесей в прохладных воздушных струях, в глубине гостиной будут звучать старые полузабытые менуэты, а он сам будет предаваться мечтам о Ясоне. Прелестную пару — хрупкую голубоглазую брюнетку и стройного синеглазого мальчика с чёрными как смоль крупными локонами — он наметил ещё предыдущим днём. Таким образом, приобретения не заняли много времени.  — У тебя сплошь черноволосые, — отметил Ясон.  — Да, по контрасту с элитой. Квартет из троих мальчишек и девочки отправили в петятник для знакомства с уже обосновавшимися там ранее питомцами и обживания на новом месте, и блонди занялись фурнитурами.  — Давай на следующий вернисаж. Фавориты выбраны — теперь дело за крепостными. Думаю, тоже надо по два: один пусть за петами смотрит, а второй при наших особах состоит.  — Первый при особах, и второй при петах, — поправил никогда не отступавший от порядка значимости и значимости порядка Ам. — А в остальном ты прав: купим по два, благо жалованье позволяет.  — А что, петы действительно так глупы, как о них говорят?  — Я бы сказал, что слухи об их беспросветной тупости сильно преувеличены. Их же учат, например, музыке — по запросам. Для этого надо знать музыкальную грамоту, уметь читать ноты. Конечно, те, которые ориентированы на танцы, особенно с элементами акробатики, не блещут умными мозгами, но требования могут быть различны. Есть спокойные одинокие обеспеченные старички и старушки — им нужны прежде всего собеседники и компаньоны. Будут читать своим хозяевам художественную литературу или периодику на сон грядущий — поумнеют. Приобретают их в раннем возрасте — иные даже усваивают второй язык — по той или иной причине полюбившийся владельцу.  — Но преимущественно идёт упор на сексуальные услуги.  — Таковы люди, — вздохнул Ам. — Но, опять-таки, если пет прилагается к своему обладателю в качестве эскорта, то, вращаясь в кругу высокопоставленных особ, может перенять у них что-то стоящее или в политике начать разбираться, — после небольшой паузы Рауль добавил: — Ты знаешь, меня очень занимает вопрос, кто будет больше обожать тебя и меня: петы или фурнитуры. Интересно, правда: одни заточены на плотские удовольствия, другим это абсолютно недоступно.  — Интересно. А последних ты жалеешь?  — Да, я известный либерал. Возможно, я подниму вопрос об отмене кастрации и восстановлении выхолощенных. Наше поколение блонди создано более эмоциональным — и абсолютная холодность слуг может выглядеть неуместно.  — Возможно, но это явно не из первостепенных задач. А тем временем мы уже на месте. Давай, выбираем. Ясон обзавёлся шестнадцатилетним рыжеволосым мальчиком с удивительного цвета — янтарного — глазами и выглядевшим совсем пацанёнком сероглазым шатеном. Раулю, последовательному как всегда, приглянулась пара синеглазых брюнетов.  — Скромные, тихие, такие паиньки… Как пить дать заплетутся в собственных ногах: какой-то у них вид зашуганный, — после внимательного ознакомления с паспортами Ясон критическим взглядом осмотрел прислугу. Будущие фурнитуры и на самом деле сильно оробели и потупили глаза.  — Это кратковременное, пять минут назад они были адекватны, да и экзамены сдали отлично. Они просто подавлены нашими величием и красотой.  — Если у них после кастрации такая реакция, твои намерения насчёт восстановления выглядят неуместно: и без того эмоциональны. Или ты хотя бы за физиологическое равенство?  — Ясон, все мои соображения сейчас приводить не стоит. Пока… — Рауль взял комм, связался с дежурным по Эос и отдал распоряжения об ознакомлении фурнитуров, как только они прибудут, с апартаментами, в которых им придётся работать.  — С усыпальницей, — прыснул со смеху Ясон, как только Ам отговорил.  — Ценю твою выдержанность: всё-таки подождал, пока я закончу разговор.  — Рауль, но это немного дурацкая ситуация: парочка уже назначенных Консулов ютится в своих скромных халупах и только один раз поднялась в выбранные помещения, а обойщики, мебельщики, фурнитуры толкутся там постоянно.  — Фурнитуры только будут толочься — когда приедут, пяти минут им хватит. А остальные делают своё дело. Твоё нетерпение — одна из черт импульсивности характера. Будь выдержаннее, никуда твои хоромы не денутся. Лучше скажи: ты сценарий инаугурации посмотрел?  — Конечно, посмотрел, запомнил и даже заказал перед ней обед пообильней: с набитым пузом и благостной физиономией я буду выглядеть ещё величественнее, — рассмеялся Ясон.  — Ты неисправим, — улыбнулся Ам и по привычке закончил про себя: «Мой милый!»