Твоя тишина

      Мы неслись по дороге, не оборачиваясь назад — необходимо было убежать как можно дальше, чтобы никто и не подумал допросить нас и позвонить семьям. Я визжала и весело хохотала, смотря на клубы пара, вырывавшиеся изо рта. Под ногами брызгали лужи, ботинки оставляли черные следы в тонком слое снега, а ветер раскидывал мои волосы по плечам. Мой смех почти не слышался из-за стука в ушах.       Где-то далеко, уже за двумя поворотами, звучали отголоски сирены и чьи-то крики. Мы оторвались.       Редкие прохожие косились на нас — на ребят, бегущих по улице в четверть первого. В окнах иногда колыхались занавески, словно и за бетонными стенами был слышен мой смех. Виджей широко улыбался, а я думала, что хочу запомнить свою жизнь такой сумбурной, хаотичной и странной, а точнее — полной противоположностью той, которой я живу вот уже больше шестнадцати лет.       Я мечтала, чтобы каждая клеточка моей памяти в старости помнила отрывки классных поп-песен, что я любила, запах скошенной травы и духов на запястье; чтобы перед сном в голове всплывали образы маленьких историй, приключений и счастья, которое мне удалось пережить. Мне не хотелось в старости жалеть, что что-то не случилось… Лучше слеза от того, что было. От грусти или радости — не важно. Суть в том, чтобы знать, какого это.       Мысли кружились у меня в голове, когда мы бежали мимо фонарей, закрывающихся магазинов и мусорных баков. На миг все прекратилось — время, ветер и дыхание, и осталась я — механизм, который двигается в этом гигантском мире. Механизм, который только начал свою работу. Механизм, который не утомлен этой жизнью.       Настал момент, когда мои ноги едва сгибались, но мы продолжали создавать иллюзию бега, хотя и безумно хотели остановиться. Я бежала бок о бок со своим будущим, щекочущим затылок своим дыханием.       Фантазии развеялись, и я поняла, что это бежит Виджей. Его щеки покраснели, улыбка была усталой, но блаженной — все вокруг дарило ему новые воспоминания, которыми он заполнит свою память.       В без пятнадцати час мы решили, что нужно что-то делать дальше. Я и Виджей преодолели не менее восьми улиц и оказались почти на другом конце города.       — Я сказала родителям, что ночую у подруги, — проговорила я, чувствуя покалывание в боку, когда мы остановились. — Мне некуда идти.       «Я не хочу домой», — сообщил Виджей. Он смотрел на меня с умоляющим видом, будто бы не он здесь старший, а я.       — Это ужасная идея и… — На моем лице показалась безумная улыбка, противоречащая словам. Внутри появилось предвкушение чего-то неизведанного. — Куда мы пойдем?       Взгляд Виджея устремился куда-то вдаль, где в тени пряталась небольшая закрытая остановка, и он кивнул в том направлении. Я наблюдала за ним и думала, что все это похоже на полнейший бред, но какая к черту разница?!       — Хорошо. — Кивнула я. Чертята в голове даже не предполагали, что я их послушаюсь.       Остановка была предназначена для таких случаев, когда в Колорадо стоит невыносимая жара — внутри имелся кондиционер и можно было закрыться на дверь изнутри. Прозрачные стены выходили на велосипедную дорожку, и, так как мы стояли на возвышении, отсюда виднелась бескрайняя долина — будущая площадка для высоток.       Внутри было душно и даже жарко — зимой она действовала наоборот (таких «умных» остановок у нас раз, два — и обчелся). Виджей отломал сухую ветку от дерева и подпер ручку, чтобы с улицы сюда было затруднительно попасть; я стянула свою куртку и уселась на скамейку, вздохнув с облегчением. Мой телефон сообщил, что вот-вот разрядится, а Виджей устало зевнул, присев рядом и накинув на колени свою куртку.       Что-то подсказывало, что эта ночь будет длинной.

***

      «Чего ты боишься?»       Мы лениво наблюдали, как за мутным стеклом меняется ночное небо, движутся облака, напоминающие сигаретное облако, и мигают огни автомобилей на трассе, почти слившейся с линией горизонта.       — Достаточно, чтобы лучше сказать, чего не боюсь.       Виджей с укором наклонил голову.       — Ладно, ладно. Чего боюсь?.. — Пришлось задуматься. — Меня тревожит одиночество, — просто ответила я.       Виджей с интересом наблюдал за мной. Я вздохнула. Ночь — то время, когда больше всего готов открывать свою душу.       — Когда-нибудь всех тех, кого я знаю, не станет. Моей семьи, друзей и… всех. Я с самого детства об этом думала. Мне часто снились сны, будто я одна в огромном поле бегу в никуда и никто мне не поможет…       От мысли о тех ночах, когда я просыпалась в холодном поту от очередного кошмара, стало не по себе. Я просыпалась, смотрела в потолок и пыталась отдышаться, а страхи съедали меня по кусочкам и без специй. Да, я боюсь всего.       Виджей выжидающе наблюдал за мной; мое лицо побелело.       Я сильно зажмурилась, отстраняясь. Не люблю обнажать душу перед людьми, потому что потом кажется, что в любой момент тебя могут ударить под дых, козыряя тем, что знают; они начнут смеяться, а потом возьмут нож и коснутся лезвием жизненно важных органов. Глубоко вздохнув, я попыталась улыбнуться, но вышла какая-то ужасная усмешка.       Не знаю, что он хотел услышать от меня. В любом случае, он услышал больше. Не знаю, как произошло это упущение.       — Да, еще боюсь насекомых. Пауков, жуков, пчел, бабочек, тараканов… — устало перечислила я.       «Бабочек?!»       — Э-э, ну, да… Как представлю: маленькое тельце, цепкие лапки… Бр-р. — Лоб покрылся испариной. Фобии, фобии, фобии.       Виджей немного вздохнул. «Когда-нибудь ты передумаешь».       Вследствие наступления темного времени суток, я все больше ощущала, какую глупость совершаю. Вся глупость заключалась в том, что мой телефон выключен; я не с Тейлор, и, в дополнение к этому, в ссоре с ней; моя задница просиживает жесткую деревянную скамью на автобусной остановке, где-то неподалеку от главного шоссе в сторону Колорадо Спрингс, а спутник, с которым я в этот момент провожу время, не нравится как минимум одному человеку.       И, вероятнее всего, мне несдобровать, чуть что.       Уже позже, когда темы для разговора — монолога — иссякли, а горло пересохло из-за горячего воздуха, мы оба погрузились в свои мысли. Меня потянуло в сон. Я сидела по-турецки, живот урчал от голода, а на кончике языка все еще оставалась толика привкуса пива.       Где-то в начале третьего Виджей сонно потянулся и зевнул, устраиваясь на лавочке поудобнее, а меня мучил инстинкт самосохранения: вдруг сюда придут какие-нибудь люди, проедет полиция и нас заметят?.. Может быть, это пристанище каких-нибудь бездомных? Ведь вполне логично, что такие лакомые местечки, как эта остановка, редко пустуют…       Я бормотала, взвешивая все «за» и «против» ночевки в этом месте и, в конце концов, Виджей легонько пихнул меня локтем: «Спи».       Легко сказать — уж слишком терзало ощущение, что завтра придется позабыть обо всем, что сегодня было. Уже через несколько часов придется встать и идти домой, и… Во мне трещало нервное напряжение. Я боялась полицейского патруля, дуновения ветра на улице и открывала глаза, заполнявшиеся песчинками каждые пять минут.       Где-то через полчаса моих мучений, сон начал отвоевывать свое, и неосознанно я начала бормотать снова.       — Знаешь, я рада, что пригласила тебя… Не представляешь, как ты спас меня. — Виджей обернулся, проверяя, в своем ли я уме, раз болтаю в полусне.       — С тобой было здорово, хоть мы и были там недолго… — продолжала я, неосознанно обвивая его плечо обеими руками. Слова звучали намного более медленно, чем я воображала себе в мыслях — гласные тянулись, длинные паузы имели свое место. Мои веки продолжали подрагивать в слабой попытке побороть Морфея.       — Бедный Рэджи — огреб приключений на свою голову. — Хихикнула я, руками, которых почти не чувствовала, теребя молнию на куртке. — К нему на чай копы заглянули и мне жаль, что так получилось, хоть это и не моя вина… — бубнила я.       Как потом оказалось, застежка в руках была от толстовки Виджея. Он бережно поправил куртку на мне и это было последним, что я успела запомнить тогда. Отяжелев, моя голова упала ему на плечо, и, кажется, я пробормотала что-то еще…       … А потом провалилась в слишком тревожный сон, в котором я все шла куда-то, слышала гомон миллиона голосов и пыталась хоть на секунду понять, что происходит.

***

      Почти в шесть утра мы проснулись, поскольку буквально задубели от холода — отопление отключилось очень своевременно, и теперь мороз царствовал над нами в этой маленькой автобусной остановке, стекла которой уже покрылись чем-то, напоминающим иней.       Зуб на зуб не попадал и, отойдя ото сна, я почувствовала, как дерьмово себя чувствую: захотелось срочно выблевать из себя всю дрянь.       Мы торопливо натянули куртки, а я проверила телефон — выключен, как ни старайся тереть батарейку о ткань джинсов.       Немного погодя пришлось освободить насиженное место. Отыскав какое-то обветшалое кафе, что открывалось в шесть утра, мы чуть ли не вломились в него, когда работница только открывала дверь, вступая на свой пост. Утро Сочельника в этом году испытывало народ на прочность своей пониженной температурой.       Мы начали рыться в карманах, надеясь позавтракать хотя бы просроченным маффином, и отыскали почти сорок пять центов, замшелую пуговицу, кусочек «Ригли» со вкусом старого носка и чек из «Уолмарта» месячной давности. Нда, не густо…

***

      В полусонном состоянии я стащила верхнюю одежду и промычала что-то маме, поднимаясь в свою комнату, не рассчитав силы и хлопнув дверью; распахнула настежь окно, вдыхая морозный воздух, а затем натянула на себя пижаму. Прохладная подушка приняла мою туманную голову в свои объятия, одеяло окутало пуховой лаской, а Ловец Снов приготовился отгонять ненужные сновидения.       Раз, два…       Морфей медленно затягивал к себе в пучину. В голове — рой мыслей, странные голоса, картинки прошедшей ночи, звук музыки, сладкая улыбка на моих губах. Спокойный вдох.       Мы с Виджеем расстались у подъездной дорожки к моему дому. Я переживала о том, что Сара будет недовольна тем, что он не пришел ночевать, но Виджей заверил меня, что это не ее дело. Хотелось бы верить, ага.       Мы неловко обнялись, а затем я предложила ему прийти в гости на Рождество. Сейчас я даже подумать не могла, что совершила ошибку: за то время, что я провела с Виджеем, я поняла, что он — отличный человек.       Да, мне придется перепугать родителей тем, что мой новый друг не может разговаривать; что он из семьи совершенного иного статуса и с прошлым, о котором не знает даже он сам… Да, придется еще добавить, что он старше меня более чем на пять лет, но… Он мой друг. Родители должны принять это. Может быть, даже как факт.       А может, я просто скажу, что он немой.       Три, четыре…       Потянувшись, я перекатилась на другой бок, представила завтрашний день и, наконец, предприняла попытку избавиться от мыслей, чтобы уснуть быстрее. Мое тело ныло от усталости, а на губах чувствовался привкус кофеинового батончика, который мы откопали в контейнере «Все по 12 ¢».       Пять, шесть, семь…       Гулкие шаги по лестнице, болью отдающиеся в моей черепной коробке, вырвали из умиротворенного состояния. Хлопок двери, топот, какое-то гневное ругательство на испанском, мурашки, бегущие по хребту.       Через секунду до меня дошло, что одеяло теперь комом валяется на полу. Еще через секунду на меня обрушились прохладные брызги воды из вазы с засохшей ромашкой — теперь вся моя спина была мокрой.       — Люси! — срывая голос, прокричала мама. — Я хотела звонить в полицию, черт возьми, а она как ни в чем не бывало пришла домой и улеглась спать! — Мама схватила мою ослабшую руку и сделала попытку стащить меня с кровати.       — Ма-а… — голос оказался слишком хриплым и тихим. — Я хочу спать… Что ты делаешь…       — Еще бы ты не хотела спать! Где ты шлялась всю ночь?! Я себе места не находила!       Из-за крика матери затряслись поджилки, и я зажмурилась, отгоняя сон подальше. Я же сказала, что ночую у Тейлор… Или нет?.. Вчерашний день вспоминался отрывками.       — Я была у Тейлор. Она всю ночь смотрела дурацкие сериалы, и я не могла уснуть… — с ходу соврала я. — Пожалуйста, мам, я сейчас с ума сойду…       — Не ври мне, Люсинда! — рявкнула мама, пуская дрожь по моей спине. — Я звонила Тейлор, и она сказала, что не знает, где ты! Это было в одиннадцать вечера, ты хоть понимаешь?! Я до четырех утра не спала… Сотовый не отвечает, никто не знает, где ты…       В отчаянии мама продолжала трясти мою руку; ее голос сорвался из-за крика, и она закашлялась, отступила на шаг и глубоко вздохнула. Более тихо она повторила вопрос:       — Где ты была, Люси? — Ее глаза заблестели, а я понадеялась, что это лишь игра света. В ее голосе слышались нотки печали, смешанные с надеждой и укором за то, что я виновата в этом.       Я сглотнула, ощущая, как паника клокочет в груди, а затем пристыженно опустила глаза и промолчала. Что еще я могла сказать? Что ночевала на автобусной остановке у шоссе вместе со своим новым другом, которого она даже не знает? Я и без того сильно разочаровала маму и хотелось избежать худшего.       В носу защипало, и я больно закусила губу, чтобы не сорваться на слезы, но и это не помогло. Я почувствовала себя переполненным жидкостью сосудом, который пытался удержать воду у самой кромки горлышка. Хотелось спать, душила совесть и озноб.       Тишина между нами тянулась несколько минут, а мама стояла, уперев руки в бедра.       Когда у матери кончилось терпение, она всплеснула руками, вновь сказав что-то на родном языке. Она развернулась, прошагала к двери, громко хлопнула ею, и оставила меня в растерянности, наедине с холодом из окна и водой из вазы на полу.

***

      Юджин, даже не подозревая о напряженной обстановке в своей семье, хлопотал вокруг искусственной ели, украшая дерево серебряными и красными шарами и напевая что-то под нос. Я носилась от дела к делу, стараясь сделать все идеально, чтобы заслужить прощение мамы. Совесть мучила меня, а ее хмурое молчание еще более тяготило и заставляло сердце сильно сжиматься.       Закончив приготовление закусок и уборку в комнатах перед праздником, я нашла маму в прачечной. Она устало складывала чистое белье в тазик, сдувая с носа свисающую прядь непослушных волос. Она у меня была самой красивой мамой на свете, но сейчас выглядела старше лет на десять, и я знала, что в этом моя вина.       Настроение у нас с ней было совсем не праздничное, но я выдавила виновато-грустную улыбку и предложила помочь со стиркой.       — Да. Развесь это, пожалуйста, на заднем дворе, — попросила она, протягивая мне полный тазик белья.       — Хорошо. Считай, все уже сделано! — Пожалуй, чересчур жизнерадостно произнесла я. Мама улыбнулась уголком рта, вздыхая.       Я неловко топталась на одном месте, понимая, что нужно сказать.       — Прости, мам. Я не… Я плохо поступила и виновата, что все так получилось, — прогнусавила я, утыкаясь взглядом в пол. Губы щипало на месте свежих ранок и на языке чувствовался привкус железа. Мама молчала несколько секунд, думая над ответом.       — Знаю. Я твоя мама. И не должна ждать от тебя серьезности, потому что ты еще слишком эмоциональный подросток. Кажется, со мной то же самое было так недавно… Поэтому я тебя понимаю. И… я люблю тебя, Люси. — Она посмотрела на меня в упор и качнула головой, немного улыбаясь. Мои щеки зарделись в смятении.       — Я тебя тоже, мамуль.

***

      Снежок припорошил дорожку под моими ногами, погода разгулялась и выглянуло солнце. В совокупности все это давало хорошее настроение, поэтому я улыбнулась и вышла во двор, держа тазик в руках.       Мой взгляд быстро осмотрел дворик, и я направилась к веревкам, привязанным к маленькой качели на другом конце. Я вспомнила, как мы с Юджином делали из нее летний домик, когда были маленькими. Под тонной одеял и пледов скрывалось безопасное королевство, в котором все предметы были волшебными, каждая игрушка самой красивой, а воспоминания самыми счастливыми. Это вызвало улыбку на моих губах.       Я шла, уставившись в одну точку и вспоминая свое детство в этом дворе. Перед глазами мелькали образы воздушных шаров, которые мы отпустили в небо на десятый день рождения Юджина; сверкающий фейерверк над нашими головами в конце лета; цветочные клумбы, засаженные маргаритками и полевыми цветами; мое восьмилетие и большой торт со свечками в форме Микки…       — Бли-и…       Пелена застелила мой взгляд, и я даже не заметила, как споткнулась обо что-то. В один миг перед глазами пронеслось все: детство, счастье, теплые воспоминания, а теперь перед ними полыхали наши ссоры с братом, когда мы вошли в переходный возраст, мои слезы по мальчикам, все переживания, и… грусть. Я летела на землю, отпустив таз с бельем, и наблюдала, как белые футболки опускаются в грязь, что я протоптала ногами в снегу.       Спину пронзила тупая боль, висок соприкоснулся с чем-то острым; грязные брызги, взявшиеся из ниоткуда, попали мне на лицо. Мир превратился в мутное пятно. Меня словно парализовало, и я даже не поняла, что течет по щекам, — слезы или кровь из царапины.       Прежде, чем я успела подумать об этом, затылок коснулся чего-то твердого и холодного, все тело пронзили мириады жгучих электрических зарядов и все вокруг в миг окунулось во мрак. Где-то вдалеке что-то сильно хрустнуло и мне стало еще больнее, но я уже этого не осознавала.       Остатки воздуха выскользнули из легких, опустошая их полностью.