Твоя тишина

Если тебе тяжело, значит ты поднимаешься в гору. Если тебе легко, значит ты летишь в пропасть. Генри Форд

Виджей

      — Люси…       Наверное, я только двигал губами, а не произносил вслух. Я проснулся и понял, что уже день. Более того — по моей комнате расхаживает Сара и ругается. Вот отлично. Чтобы понять хоть что-то, мне пришлось напрячь мозги и вспомнить, что же произошло.       Перед глазами вспышкой промелькнули чьи-то лучистые глаза, и я быстро-быстро заморгал. Что за черт?..       Не было никакого желания выслушивать Сару, поскольку это опять полчаса бестолкового кудахтанья. Мне было известно абсолютно все, что она скажет. И мне абсолютно все равно на это (собственно, как и всегда). Она обещала рассказать отцу о моем «неприемлемом» поведении, вторила снова и снова, что теперь я под арестом…       А еще сказала, что нам с Люси лучше не видеться.       Признаюсь честно, в самом начале я не особо хотел общаться с ней, как, уверен, и она. Мне Люси казалась слишком хмурой, а хмурость плюс депрессивность не получают ничего хорошего в результате. Это как умножать плюс на минус — ответ всегда отрицательный. Сара ведь всем своим существом намекала, что мне нужен друг, а меня от этого блевать тянуло. Я всегда был один: сам себе судья, друг, помощник… А тут вдруг в мое личное пространство проникла какая-то глупая девчонка.       Но оказалось… Это оказалось так элементарно! Я и подумать не мог, что другие бывают… добрыми и честными. Я слышал от нее правду, и она могла меня понять. Что может быть важнее этого?       Раньше Сара была рада Люси, а я нет — для меня все это было в тягость. Теперь Сара считала, что наша дружба нам во вред, а я был рад Люси. Иронично — только мы начинаем чувствовать себя комфортно с человеком, как кто-нибудь обязательно скажет, что это не стоит продолжать.       Вскоре Сара ушла, сказав, что оставила завтрак в столовой, и, попытавшись встать, я обнаружил себя в уличной одежде. Странно, но я практически не мог вспомнить, как я вернулся домой.       Как часто мне приходилось заставлять себя вставать по утрам?       И… мало кто знает, что такое, когда в твоей жизни нет жизни, — ты только сидишь дома, ешь и играешь в компьютерные игры. Как часто я просто пил снотворное по утрам, чтобы проспать до вечера, а вечером сидеть в темноте и смотреть в окно на ущербный район, в котором живу.       Мало кто знает, что такое ненавидеть весь мир, что окружает тебя; знать наизусть каждую занозку у ножек кровати и ненавидеть их все по отдельности; наизусть помнить, что написано в книге — на странице, какую только пожелаешь, — и все только лишь потому, что тебе нечем жить, кроме как коротать всю эту тонну времени…       Иногда это приносит утешение — ты никого не знаешь, ни за кого не болит душа, ты свободен от привязанностей и прочей брехни, придуманной в Голливуде, чтобы заманить на свои картины больше серой массы. Иногда это даже приятно — быть наедине лишь с собой, вести диалоги с самим собой и чувствовать эту тупую боль где-то в самом уголке сердца, в котором только и осталась эта гребаная печаль.       Моя жизнь омрачилась серыми красками, и даже то, что раз в несколько месяцев я ездил к отцу во Францию, не помогало. Серая дорога, серые работники аэропорта, что смотрят на тебя то с сожалением, то с отвращением, серые облака за окном самолета и серое все.       Но сегодня я не хотел лезть под кровать за коробкой с пилюлями, я хотел привести себя в порядок, поесть, как нормальный человек, и впервые у меня возникло желание сделать что-нибудь полезное. Сегодня же Сочельник, почему бы не нарядить елку?       Я даже неумело улыбнулся себе в зеркало, когда принялся чистить зубы.       Меня — какой сюрприз! — переполняли положительные эмоции, и я даже не вздохнул угрюмо, как обычно делал, слыша звук звонка по «Скайпу». Папа звонил либо поругать меня, либо поздравить. Но и это тоже звучало неплохо.       Я вернулся в свою комнату, наскоро заправил постель и сел, поставив ноутбук перед собой. Папа расположился в уютном кресле с бокалом вина в руках, а прямо на его плече повисла Мари — его нынешняя жена. Я всегда предполагал, что эта кареглазая бестия в прошлом работала стриптизершей, так как носила фамилию «Черри». Отец называл ее Мари Chéri*, что иногда вызывало у меня тошноту, и причем не оттого, что он ее так называл, а потому, что в тот самый момент он обычно похлопывал ее по заднице.       — Bonjour! — протянул отец. Напиток колыхнулся в его бокале.       — При-ивет, — с сильным акцентом пискнула Мари. — Как ди-ила, Ви-ижей? — Она всегда неправильно произносила мое имя.       Я кивнул в ответ.       — Сочельник, сынок! Ты уже ждешь Санту? Хоу-хоу-хоу! — пробасил отец, а я закатил глаза, но постарался улыбнуться.       «Я не приготовил носки для подарков», — хотелось бы саркастично буркнуть, но я мог только жестикулировать.       — Ну ты же знаи-ишь, что папочкины подарки не поместится в один носок! — картаво вперилась Мари. Ее щеки покрылись легким румянцем, и я вздернул плечом, замечая в очередной раз, что ей не тридцать пять, как она обычно говорила, а намного меньше.       — Мария права, сын. — Хихикнул папа. — Кстати, что ты думаешь насчет того, чтобы съездить к нам на этих каникулах?       Каникулы… Он называл каникулами даже выходные дни. Но каникулы в моей жизни были бесконечными. Я закусил губу, думая, что сказать, чтобы показаться не таким безнадежно свободным человеком.       «Не знаю. Возможно, я буду занят».       — Ох, и что же ты будешь делать? — тут же взбодрился отец. Я сузил глаза, зная, что его это мало волнует в действительности — он мог даже забыть о моем дне рождении, говоря о своих планах, и потом миллион раз повторять, потому что отец попусту позабыл о том, что рассказывал про них. Я считал это глупым и меня это очень раздражало.       «Решил все-таки сделать дом на дереве».       — О! А вот это правильное решение. Когда мы жили в Нью-Джерси и тебе было около пяти лет, я соорудил маленький домик на дереве. В тот год было особенно тепло и мы с тобой почти все время проводили там: мы строили аэропорт из «Лего», а твоя мама готовила нам сэндвичи с индейкой… Однажды ты даже уснул внутри. — Отец мягко улыбнулся, находясь где-то далеко в своих мыслях.       «Сэндвичи с индейкой?» — переспросил я. Мне приходилось воспринимать всю новую информацию спокойно, чтобы не вызывать грустной улыбки отца, мол, «да, у моего взрослого сына амнезия… Он не помнит всю свою жизнь, и я чувствую себя идиотом».       — Ага. Мама жарила тосты во дворе на гриле и у соседей текли слюнки, — мечтательно ответил он и отставил бокал на столик. Мари нахмурила брови, покусывая губы и уставившись куда-то вниз — из ревности, наверное. Мне это нравилось — напоминать ей, что у отца была его «любимая женщина» до нее.       — Ненаглядный мой, я могу готовить вам сэндвичи. Когда приезжать Ви-ижей, мы устроить праздничный ужин. — Она показала белоснежный ряд зубов (ее улыбка напоминала оскал) и яростно сжала плечо отца; у нее даже ноздри расширились — так ей это не понравилось.       — Знаю, mon chéri, и это очень мило. Но мы же… заказываем всю еду в ресторане, помнишь? А все потому…       Конечно, вот сейчас отец ткнул пальцем бешеного пса и теперь тот должен был накинуться.       — Стоп. Не продолжать дальше, — истерично взвизгнула Мари — готовка была ее больным местом. — Я уже три с половиной неделя ходить на кулинарные курсы, я многое научиться! Ты даже представлять не можешь, какой чудный омлет у меня получаться…       — О, я знаю…       У моей мачехи уже было красное лицо, а надувшиеся щеки все больше делали ее похожей на помидор или шарик, который вот-вот лопнет.       — …И готовить сэндвичи! Ах, что может быть прощ-ще? Поджарить багет, порезать индейка ломтиками и… Quel diable! ** У меня потечь тушь, Александр! — Мария шумно задышала, дергая руками перед лицом в странной попытке высушить слезы.       — Ну что ты, Мари… — отец принялся утешать ее с видом пристыженного щенка.       — Не нужно меня жалеть! — утробно рыкнула она. Ее идеальное лицо исказилось гримасой злости и недовольства. На лбу откуда ни возьмись возникло множество морщин.       Я наблюдал за их ссорой и мне хотелось прикрыть лицо руками, чтобы не видеть всего этого кошмара, но это было бы невежливо, поэтому я ерзал на одном месте, желая, чтобы они поскорее попрощались со мной. Мария вскочила с места, что-то взвизгнув, и убежала. Н-да…       Отец посмотрел на меня, потом в сторону, затем снова на меня и куда-то за камеру, неловко поджимая губы в нерешительности.       — Прости, сын… Ох уж эти заскоки… Вообще-то, мы надеялись, что ты приедешь к нам и мы скажем, но… Но…       Но? Но что? Отец так странно посмотрел на меня: то ли с сожалением, то ли еще с чем-то…       — Мы с Марией ждем ребенка. Вот, только на днях узнали. Представляешь, какая радость? — на последней фразе голос папы исказился, словно он уже предвкушал «веселый» год впереди. Моя челюсть непроизвольно отвисла, но я вовремя вспомнил о своей скорлупе. Отец взял вино и отпил немного.       «Классно. Поздравляю».       Я поежился, сглотнул и пожал плечами. Так, типа каждый день узнаю от отца что-то подобное. Да, пфф. Ерунда-то какая — ребенок.       — Все в порядке, сынок? Помни, что предложение все еще в силе, и мы будем всегда рады тебе, ты только скажи заранее.       — Александр, ты снова пить с утра! Ты же знать, что это жутко вредить здоровью! — послышался визгливый голос издалека. — Поставить вино и попрощаться с Ви-ижей! Нам еще нужно ехать за покупки!       Я выдохнул с облегчением, осознавая всю чудесность данной идеи, хоть меня жутко и бесила Мари. Отец поморщился.       — С наступающим, сынок! Позвоню завтра.       — Ты с сегодняшнего дня соблюдать диета вместе со мн… — И на этом экран погас.

***

      Сара весь день ходила хмурая, как туча, и практически не разговаривала со мной. Отцу она так ничего и не сказала — не любила тревожить их с Мари. Я неспешно прибрался у себя в комнате и отправился в гараж в поисках искусственной ели — уж она-то должна быть у нас.       На улице было прохладно, но земля еще не полностью промерзла и оказалась сырой. Я дважды чуть не поскользнулся на газонной траве, пока шел к помещению в подвале дома с обратной стороны, специально отведенное под хранение всякой фигни.       Там, как и везде у нас, был практически идеальный порядок, не смотря на пыль, витающую в воздухе. В правом углу, у бетонной стены, стояла пара дубовых бочек — винный погреб отца на случай, если ему придется застрять в этом доме по каким-либо причинам. Он не любил быть здесь — только приезжал на пару часов и сразу уезжал, когда находился в городе; он и Америку-то не любил — его всегда притягивал дух Франции.       Переехать в этот штат оказалось вынужденной мерой: врачи порекомендовали мне этот климат и здешнюю природу, чтобы поддерживать здоровье в форме и восстанавливать память (по крупицам).       Я смутно помнил несколько недель в нашем доме в Нью-Джерси — отец тогда еще отходил от двойного шока, готовил похороны и в дополнение к тому ухаживал за мной. Тогда и появилась Сара — чтобы разгрести все дерьмо.       Меня выписали в середине декабря и кругом все готовились к предстоящему празднику, насыпало немного снега и… Я помнил еще, как Сара возила меня на пляж: было прохладно и снежно, а серый и спокойный океан до сих пор звучал в моих ушах отголосками своих пугающе-умиротворенных волн, накатывающих на берег.       Мне все еще иногда снились те пейзажи, которые я увидел тогда однажды, и я будто бы снова окунался в то посттравматическое состояние: кругом полно незнакомых людей, которые здороваются с тобой; мест, которые ты видишь впервые, и вещей, которые ты уже держал когда-то в руках, но не можешь вспомнить, когда именно.       Все остальные стены были завешаны полками со всяким барахлом, инструментами и коробками с каким-то тряпьем. Немаловажно: все было идеально расставлено. Сара.       Я направился наугад к одной из полок и принялся осматривать коробки с надписью «Игрушки. Праздники». В одной я отыскал небольшого плюшевого медведя и мне показалось, что на его лапке написано «Люси», но это оказался обман зрения — лишь только «Удача»***.       И я задумался о ней. Не об удаче, нет.       Как у нее сейчас дела? Что она делает? Да, глупо об этом было думать, но мои мысли слишком долго были свободны от таких глупостей и этим я полностью оправдан. Я вытащил телефон из заднего кармана джинсов и открыл сообщения.       Я написал:       «Привет! Надеюсь, ты в порядке…»       Потом я стер многоточие, посчитав девчачьей прерогативой оставлять загадку в конце. Я таращился на экран не меньше минуты, а затем удалил текст полностью, решив, что звучит это слишком по-девчачьи в целом. Конечно, что я мог знать о девчонках? Но что-то подсказывало, что это все-таки не слишком глупые размышления.       «Доброе утро! Его можно считать добрым? :)»       Но я ведь не такой оптимист! Черт, какой бред. Я снова стер текст и нервно набрал новое сообщение:       «Привет. Как дела?»       Ага, ненавязчиво и просто. Так и отправил.

***

      Спустя сорок с небольшим минут с тех пор, как я отправил смс, она так и не ответила. Я забыл, что хотел отыскать елку — сидя в углу на старом диване и кутаясь в какое-то потертое покрывало из коробки, я изучал профиль Люси Скар на Фейсбуке.       На фотографиях она была разной: и веселой, и хмурой, и… порой невероятной. Я разглядывал ее на картинке, на которой она была вместе с какой-то девушкой. Люси смотрела куда-то в сторону, безмолвно заявляя: «Мне все это по барабану», а ее подруга широко улыбалась в камеру.       Я смотрел на ее задумчивые глаза и изучал изгиб губ. За это время я увидел много фильмов и не одна актриса не заинтересовала меня так, как какая-то девчонка, которая, возможно, была самой обычной — такой, у которой на роду написано, что она не станет актрисой или топ-моделью, да и вообще никем, кто хоть капельку связан со славой. Но мне она казалась почему-то лучше всех актрис, певиц и манекенщиц вместе взятых.       Она была… интересной.       Когда я поймал себя на мысли, что продолжаю листать ее фотографии — цветные, но чаще в черно-белом стиле, — говоря себе «еще одну и хватит», я чуть ли не отбросил телефон в сторону. И принялся себя ругать.       Чертов идиот. Да что я себе возомнил?       И сколько ей лет?.. Шестнадцать?       Мои ладони покрылись липким потом, и я прерывисто вздохнул. Что-то я читал о расстройствах… «У вас едет крыша, если вы не можете перестать думать о чем-то».       За эти несколько лет моей жизни в роли «беспомощного мальчика», я научился забывать о жалости к себе — слишком много ее и без того было; я научился «сохранять маску», перестал раздражаться и проявлять чувства в целом. Научусь и переставать сходить с ума.       С этими мыслями я встал и целенаправленно пошел в сторону коробок, но перед этим взглянул на телефон и, ощутив дрожь по всему телу, написал еще одно сообщение (всего одно…):       «Так что насчет завтра?»

***

      Нарядив елку ближе к вечеру, я поджег свечи и выключил свет. Сара установила подсвечники в гостиной и разложила пледы на диванах, — теперь здесь было уютно. Я впервые чувствовал, что мой день, возможно, прошел не зря, и, ощущая нежелание, отправился наверх помирать со скуки.       Мне хотелось хоть куда-нибудь деть свои силы: прогуляться, да так, чтобы ноги заныли от усталости; стать двигателем автомобиля, которому этой ночью предстоит ехать в другой город, или чем-нибудь еще, чтобы только больше не сидеть здесь в тишине, в этой комнате.       Я лежал на кровати, положив одну руку под голову, пытался читать биографию Франца Фердинанда, а телефон, лежавший на тумбочке, все мозолил глаза, хоть и видел-то я его только периферическим зрением. Дойдя до женитьбы на графине Хотек и отказе от престолонаследия, я протяжно выдохнул, понимая, что уже четвертый раз перечитываю одно и то же предложение, не вникая в смысл — гребаные мысли перекрикивали все, что было написано в книге.       Я отказывался брать мобильный, проверять время, хотя проверял его не более двадцати минут назад, или опять заглядывать в сообщения, даже пусть руки дико и чесались по поводу этого.       Меня все это так бесило — то, что я не мог спокойно существовать; бесило, что я тупо не мог заткнуть мысли и заниматься тем, чем обычно занимался изо дня в день и из вечера в вечер.       Я отжался двадцать раз и выдохся, и даже это меня взбесило. В отчаянии я подошел к окну и смахнул все барахло с подоконника. На улице во дворе горели фонари, дорожки были засыпаны снегом. Еще не слишком стемнело, и, немного погодя, я загорелся одной очень заманчивой идеей.       Пихнув телефон в карман, я натянул свитер, ботинки и повязал на шею шарф. Вскарабкавшись на подоконник и распахнув створку окна, я встал на деревянный выступ и выполз на улицу, — подо мной было около трех метров. Я медленно переполз к крыше над верандой, оказавшись ближе к земле, и зацепился за хвойное дерево, спустившись по стволу вниз. Сара бы не отпустила меня на улицу, учитывая нынешние обстоятельства, а я больше не мог торчать в трех стенах.       Я проскочил мимо окон Сары, в которых горел свет, и шмыгнул за забор через калитку заднего двора.       Месяцев семь назад, когда я изучал окрестности интереса ради, заблудился в сосновом бору, что находился неподалеку от нашего дома. Весной там было живописно: слой хвои лежал на земле и сквозь него прорастала сочно-зеленая трава, высокие прямые сосны и голубое небо.       Я гулял, а когда обернулся понял, что уже не знаю, как вернуться домой. Я искал выход и случайно наткнулся на озеро. Вернее, это была низина, залитая водой до такой степени, что напоминала озеро. Рядом была полянка, а на другом «берегу» стоял старый дом. Уже потом я узнал, что там никто не живет.       Место приглянулось мне, и я уже давно выучил дорогу к нему: на той полянке я соорудил что-то вроде мастерской и давно собирался построить дом на дереве, но все не доходили руки. Вернее, задница.       Конечно, я понимал, что идти в лес в восемь вечера в Сочельник для того, чтобы сделать домик на дереве, уже само по себе странно, но кто мне мог помешать?       Все нужные инструменты уже были там, и я провел несколько часов, распиливая доски в темноте и сколачивая их вместе, чтобы потом установить постамент над землей между двумя соснами. Фонарика у меня не оказалось и я отбил все пальцы.       Я долго шкурил доски, а затем покрывал их слоем краски, чтобы те не сгнили. Голова немного начала кружиться из-за запаха химикатов, и к моменту, когда я уже физически не мог продолжать работу из-за кромешной темноты, я уселся на доски, достал телефон, чтобы проверить время, и отключился прямо так, в лесу, прислонившись к сосне.