Твоя тишина

День четвертый

      Проснулась я у себя в кровати. Голова разламывалась (теперь-то я точно понимала, что это значит); волосы спутались и щекотали нос, попутно залезая в рот, словно я только что пыталась их вымыть языком, как кошка. Тошнота, головокружение, мерзопакостное настроение — симптомы «веселенького» времяпрепровождения.       Вечером я сбежала от Виджея, когда зазвонила мама, — она всего лишь хотела поздравить с днем рождения и спросить, нравится ли мне в походе, — а сам Виджей уже не пришел ко мне. Я хотела самостоятельно вернуться, но не хватило смелости даже на то, чтобы выйти в коридор и постучать в дверь его номера.       Мне было плохо. От всего. Я едва ли заставила себя сползти с кровати и залезть под душ, чтобы освежиться. Во рту словно сдох скунс, а вместо волос на голове было воронье гнездо. Да, я по всем критериям походила на человека с похмелья. И синие круги под глазами на месте.       Когда через сорок минут усиленного расчесывания волос, контрастного душа и приведения лица в порядок я стала хоть чуточку напоминать нормального человека, то все-таки вышла из номера, тут же столкнувшись с Виджеем, — он шел к себе с бутылкой минералки в руке. Волосы у него тоже были взъерошены, а лицо — уставшее, будто бы он и не ложился вовсе.       Несмотря на все, я покраснела; мое сердце, кажется, прекратило всякую жизнедеятельность, а ноги превратились в желе. Вот так я и стояла, как вкопанная, и пялилась на Виджея, который тоже не мог сдвинуться с места. Со стороны все это выглядело по-идиотски.       Он хмуро кивнул головой, мол «бдутро».       — И тебе того же самого… — выдавила я, плотнее затягивая поясок на талии. При взгляде на мой мятый халат, можно было догадаться, что ночка у него и его обладательницы вышла весьма неудачная.       В неловком молчании прошли еще несколько секунд, пока я окончательно не стала похожа на спелый помидор.       — Хочешь выпить кофе? Или чаю? Я бы сейчас не отказалась, — смущенно пробормотала я. Виджей кивнул, задумавшись на секунду. — Жди здесь через три минуты, я щас.       И я снова смылась из коридора, ретировавшись в свой номер. Слегка помятое возле подола платье и шляпа лежали на стуле. Быстро натянув платье, я сделала несколько судорожных вздохов, чтобы подготовиться к неловкому завтраку.

***

      Прошла еще пара часов, а мы все так и сидели в отеле. За завтраком не проронив ни слова, в лифте отвернувшись друг от друга, мы выглядели как незнакомые люди. Я иногда болтала всякую чушь, но от этого было не легче.       В итоге, потратив час на просмотр дурацких телепередач, я все-таки встала и отправилась к Виджею. Он открыл сразу, как только я постучала, словно стоял у двери и ждал, когда я приду.       Он уже не был растрепанным, будто после сна. На нем красовалась все та же белая рубашка, а у воротника — бледные отпечатки красной помады. Мое сердце могло вот-вот не выдержать и остановиться оттого, что он так долго смотрел на меня.       Окно в комнате было открыто нараспашку; я обняла себя руками и поежилась. Виджей, заметив это, тут же кинулся закрывать его. Сегодня в Париже была погода совсем не для летних платьев.       — Я тут подумала… — мои слова разрезали тишину. Виджей повернулся ко мне, внимательно смотря. — Давай татушку сделаем?       Глаза Виджея расширились от удивления.       «Шутишь? — усмехнулся он. — Или нет?»       — О, нет, я не шучу. Хватит тут тухнуть, — сказала я.

***

      Это оказалось гораздо больнее, чем я представляла. Тату-мастер словно вдавливал иглу мне под кожу, и я из последних сил держалась, чтобы не вскрикнуть и не захныкать. Я выбрала место под лопатками. Как пояснил молодой тату-мастер Джек, кожа там очень чувствительная.       Виджей стоял в сторонке, неуверенно переминаясь с ноги на ногу. Ближе он не подходил, потому что мне пришлось полностью расстегнуть платье на спине, чтобы татуировщику было удобнее рисовать. Через несколько долгих минут, наполненных жгучей болью в области лопаток и противным визгом чернильной машинки, у меня на спине должна была появиться татуировка лилии, очерченной кругом и вытянутыми прямоугольниками, похожими на рамку для картины.       «Почему ты выбрала лилию?» — спросил Виджей, когда я, морщась от боли, встала с кресла и подошла к зеркалу, чтобы рассмотреть тату. Лилия смотрелась очень хорошо, а рамка была оформлена в стиле индийского хинди — множество точек и разветвлений.       Я радостно улыбнулась.       — С иврита лилия переводится как «ночная тишь», — сказала я. — А еще символизирует невинность, чистоту и свободу быть собой. А что выбрал ты? — поинтересовалась я, заметив, что Виджей вертит в руках листок бумаги.       «Я сам нарисовал эскиз своего тату. — Он протянул листок мне, и я увидела три замысловатых символа. Иероглифы. — «Синнен», «Кибо» и «Ай», — пояснил Виджей.       Я не успела спросить, что они значат, потому что в помещение ворвалась высокая девушка индонезийской внешности, с красными дредами и лицом, запирсингованным так, словно это и не лицо вовсе, а груда металлолома. Они с Джейком начали яро что-то обсуждать на французском. Их речь звучала отрывисто и резко.       Окинув меня мимолетным оценивающим взглядом, неформалка улыбнулась. Я же поторопилась застегнуть платье на спине, потому что что-то подсказывало мне, что я ей приглянулась.       Девушка хмыкнула себе под нос, заметив мое смятение, а потом взяла Виджея под ручку и скрылась с ним в примыкающей студии.       Через полчаса он вернулся по пояс обнаженный; встал спиной, показывая новую татуировку. Те же самые символы, точь-в-точь скопированные с эскиза Виджея. Они были черными, ярко выделялись на бледной коже, и казались… идеальными. Все завитушки, все хвостики и палочки были изображены просто прекрасно. Мне захотелось подняться, подойти поближе и более детально рассмотреть каждый иероглиф, но я сдержалась.       Девушка-татуировщица улыбнулась, довольная своей работой; оперлась плечом о стену и закурила прямо в помещении.       — Appelez-moi bébé*, — сказала неформалка, выпуская облачко дыма изо рта и смотря на меня в упор. Она томно улыбнулась, а я ничего не поняла.

***

      Из тату-салона мы вышли около полудня. Облака на небе расползлись, уступив место теплому солнцу. Кожа на спине, где теперь красовалась татуировка, жгуче побаливала, но это должно было скоро пройти.       Теперь у нас у обоих были первые татушки на одном и том же месте. Я считала, что это очень мило. Только… будет ли мило, если мама узнает еще и об этом?..       Я осмелилась взять Виджея за руку. Наши пальцы переплелись, а по моему телу пробежала дрожь. Мы уже сдали ключи от номера в отеле, поэтому теперь шли по направлению к вокзалу. Нам еще предстояло сесть на автобус, чтобы доехать до него.       Ни слова о прошлой ночи, ни слова вообще. Почти всю дорогу мы молчали, но неловкость прошла. Осталось умиротворение, будто наконец-то все наладилось; будто отныне и навсегда все хорошо. Я светилась от счастья, радуясь тому, что нахожусь в Париже; что только что мы оставили на своем теле пометки-воспоминания друг о друге; что теперь мы всегда будем помнить об этом.       Когда мы купили билеты на поезд, то отправились в зал ожидания. Там отыскали самый безлюдный уголок возле окон с видом на рельсы и окраину города, и уселись. Рука Виджея все еще сжимала мою, его большой палец выводил круги на тыльной стороне моей ладони. Я наконец-то решилась заговорить о вчерашнем:       — Прости, что сбежала вчера. Нужно было вернуться, но мне не хватило смелости это сделать… — Я покраснела. Виджей повернулся ко мне.       Свободной рукой я прикоснулась к его мягким волосам, накрутила на палец прядь длинной челки. Из-за яркого дневного света его глаза стали молочно-черного оттенка с вкраплениями серого. Костяшки его пальцев все еще были разбиты, но за ночь немного зажили. Я поднесла к губам его руку и невесомо поцеловала ранки.       — У зайчика заболи, у собачки заболи… — улыбнулась я. — Или как там, в этой…       Вдруг Виджей решительно наклонился к моим губам и поцеловал меня. От неожиданности я выпустила его руку из своей. Если бы мы стояли, то мои ноги точно подогнулись бы и ничто уже не спасло бы от падения вниз.       Он целовал меня медленно, неспешно потягивая мои губы, пальцами мягко поглаживая щеку. Я смело подалась вперед, стиснув руками его колено, а Виджей настойчиво продолжал испытывать мои губы своими, заправляя волосы за ухо и вжимая в спинку сиденья… Не будь мне пофиг на остальных, я бы, наверное, почувствовала облегчение при мысли, что никто на нас не смотрит.       По телу прошла волна желания; я выдохнула горячий воздух ему в рот. Виджей наклонился к моему уху и трепетно поцеловал кожу за ним, а я чуть не растаяла от накативших мурашек. Он медленно ласкал мою шею, нежно поглаживая лопатки, и, клянусь, боль после татуировки исчезла.       Мы на секунду прервались, смотря друг другу в глаза. Я звонко рассмеялась, не сдержав переполняющих эмоций. Теперь мы вдвоем улыбались.       А потом по видеозвонку позвонил Александр, вновь прервав наше уединение.       Даже сквозь экран телефона Виджея, я явственно прочувствовала всю ярость и злость, которую сейчас испытывал Александр. Он разъяренно смотрел на нас, а в его взгляде читалось, мол «это из-за нее мой сын все еще не дома». В какой-то степени это было именно так, но Александр искажал понятие обо мне, делая из меня моральную уродку.       — Мог бы и предупредить, что собираешься провести ночь с ней, — едко заявил Александр, делая акцент на последнем слове. На меня он намеренно не обращал внимания. — Я бы не мучился от одной лишь мысли, что ты сейчас где-то в незнакомом городе, болтаешься по улицам без телефона и денег!       Виджей закатил глаза.       «Со мной ничего не случилось. Огромное спасибо за заботу, отец».       — Все с тобой ясно! Уже дерзишь? Вот что она с тобой…       Не выдержав, я не дала Александру закончить фразу, выхватив телефон из рук Виджея.       — Мы уже ждем поезд, Ваше Высочество! Прошу великодушно простить меня за намеренное совращение вашего сына! — язвительно сказала я. У Виджея тем временем глаза на лоб полезли. Он попытался забрать у меня телефон, а я с интересом наблюдала, как цвет лица Александра проходит через все оттенки красного спектра.       — Отдай трубку моему сыну, я еще не…       Я возмущенно вскинула брови, а затем нервно хохотнула, поражаясь тому, что он продолжает показательно не замечать меня.       — Да вы просто феномен учтивости и доброжелательности! На каких же курсах учат быть такой королевской задни…       В этот момент Виджей выхватил у меня телефон, тут же сбросив звонок. Я хотела выхватить аппарат, пока не поздно, но он быстро спрятал трубку в карман джинсов.       — Зачем ты это сделал? Он же думает, что я порчу тебя, вот пусть и дальше думает. Все видят то, что хотят видеть. Это не запрещено. — Мой голос на удивление сочился равнодушием.       «Не надо было так делать, Люси. Теперь он до конца дней своих будет помнить это», — устало сообщил Виджей. Я вздохнула.       — Простите, сэр, больше не повторится, — саркастично произнесла я. Удивительно, как быстро настроение может из счастливого перейти в удрученное.

Виджей

      По приезду домой, не сказав ни слова, понурив голову и сгорбившись, Люси хмуро проследовала наверх и закрылась в комнате. К счастью, отца не было в холле, поэтому мы — и она, и я, — избежали нежелательного скандала.       На какое-то мгновение мне показалось, будто меня не было дома как минимум год, а не полтора дня. Время в пустом огромном жилище тянулось медленно, как, собственно, тянулось и в Колорадо.       Некоторое время от нечего я делать я исследовал сад во дворе: в самом центре находилось нагромождение больших камней, напоминающее скальный водопад, а вокруг него был размещен маленький прудик с кувшинками. Эта картина показалась мне до боли знакомой, словно я уже видел ее когда-то раньше.       Стоило мне закрыть глаза на мгновение, как передо мной пронесся четкий образ вишневых деревьев, стриженного газона с ковром из клевера, и точно такой же прудик с валунами. Камни заросли пушистым сочно-зеленым мхом, а вода зацвела, но это не делало его менее красивым. Пруд был похож на оазис посреди пустыни, где всегда приятная прохлада и журчит вода.       Раньше я много раз ощущал дежавю, но в этот раз подобное чувство затопило полностью. Картинка была похожа на воспоминание.       Я открыл глаза и передо мной был уже не шатийонский садик в греческом стиле, а сад из воспоминаний. Сад в Нью-Джерси, когда мне было лет девять-десять.       — Твоя мама очень любила сады камней, — вдруг послышался голос из-за спины. Я резко обернулся, испугавшись, что сейчас отец налетит на меня с руганью, но он стоял в тени оливкового дерева с бокалом в руке и, кажется, злиться не собирался. — Она несколько раз посещала Японию. Ей нравилась тамошняя культура. Когда мы только познакомились, у нее была огромная коллекция деревьев бонсай. Я все время называл ее странной за это увлечение, а она все время хихикала. — Отец улыбнулся, погруженный в воспоминания, затем вышел из тени дерева и направился к плетеным стульям возле террасы. Я последовал за ним.       Его щеки, как и кончик носа, порозовели, и я понял, что он уже изрядно пьян. Куда подевалась Мари, что он позволяет себе подобные вольности?..       Только сейчас я осознал, что мы с ним совершенно непохожи: у отца были русые, почти соломенные волосы, близко посаженные серые глаза и волевой подбородок, тогда как у меня все было совсем наоборот.       — Мы с Рейчел очень любили друг друга, сын. Я хочу тебе такую же жену, как она, — продолжил отец, задумчиво потирая подбородок. — Люси… Я уверен, ты влюблен в нее сейчас, как и в тот раз, но это… ненадолго.       Я непонимающе вытаращился на него.       «В тот раз?» — насторожившись, переспросил я.       Александр потряс бокал за ножку, смотря, как плавно в сосуде переливается вино, а затем сделал медленный глоток.       — Ее звали Лисса — сокращенно от Мелисса, кажется, — тихо произнес отец. Я уцепился за подлокотники так, что руки побелели. — Тебе было почти восемнадцать, когда ты привел ее знакомиться с нами, и мы были рады. Честно говоря, некоторое время мы даже считали, что ты гей… — Отец мельком посмотрел на меня, заприметив мое недовольное выражение лица, и тут же отвернулся. — Но не суть. У всех родителей иногда проскальзывают такие мысли ненароком.       Он помолчал, размяв напряженные мышцы жилистой шеи.       — Она была невысокой, как твоя Люси, миловидной, смуглой. В общем, настоящая красавица. Ты смотрел на нее, как на что-то очень ценное, дорогое твоему сердцу. Я заметил, что в тебе что-то переменилось, но не понял, что именно, а поэтому не подавал вида. Вы вдвоем стали подолгу пропадать. Иногда ты не приходил домой неделями. Когда мы спрашивали, в чем дело, ты объяснял, что проводишь время в квартире Мелиссы. Мы искренне верили, что вы влюблены по уши. Мы любовались вами, когда вы приходили вечером домой вдвоем и смотрели фильмы в гостиной. Вы всегда были такими счастливыми, безмятежными… Я думал, что дело идет к свадьбе, пусть вы и встречались всего полгода.       Отец тяжело сглотнул, будто готовился к трудному шагу.       — Однажды ты попросил у нас большую сумму денег, мол, попортил машину какого-то знакомого. Мы доверяли тебе и побоялись, что у тебя возникнут проблемы из-за этого… А оказалось, что лучше бы мы не давали деньги — было бы меньше геморроя. — Александр импульсивно сжал руки в кулаки, а потом, выдохнув, разжал. Мне становилось все тяжелее слушать; кровь отливала от лица, а на лбу выступал холодный пот, несмотря на жару. — Некоторое время все шло нормально, как мы считали. Ты вел себя доброжелательно, все также приходил пить чай с Мелиссой, иногда вечерами пропадал, а мы с Рейчел свято верили, что не за горами внуки.       — У нас никогда не было проблем с деньгами, ты сам знаешь. Мы в любой момент готовы были одолжить пару сотен на подарок твоей подружке, с легкостью могли позволить сменить машину на новую или слетать в отпуск на Карибы, но… Но когда ты стал все чаще просить несусветно большие суммы и девать их не пойми куда, то мы занервничали. Испугались, что ты отбился от рук и что у тебя появилось новое увлечение, о котором мы не знаем… В какой-то степени мы оказались правы.       — Мы заметили перемены в тебе. Те изменения, которые произошли, когда появилась Лисса, были ничем по сравнению с тем, что случилось потом. У тебя появились круги под глазами, словно от недосыпа, и впали щеки. Наш жизнерадостный мальчик, пишущий пейзажи и портреты любимой девушки, переменился, стал апатичным и агрессивным парнем. Ты прятал руки под рукавами кофт и толстовок, но я-то догадывался, что это не потому, что ты стиль в одежде сменил. Я говорил Рейчел, что пора заняться тобой, что пора устроить разговор по душам…       Я не заметил, как стиснул зубы настолько сильно, что свело челюсть. Отец все продолжал:       — Мы отказались давать тебе деньги, а ты устроил скандал. Ты кричал, что мы больше тебе не родители, раз не хотим помочь, грозился уйти и больше не вернуться. Тогда у Рейчел случился нервный срыв, и она легла в больницу. Она всем сердцем любила своего сына, воспитывала его так, как, кажется, ни одна мать не воспитывала. Рейчел не могла понять, почему ты так ненавидишь ее и меня; она просто не могла понять, что сделала не так. Она винила себя, рыдала по ночам, звонила тебе на телефон, а ты выбросил его. Тогда ей прописали антидепрессанты. Она принимала их не с той частотой, с которой советовал врач. Начала пить их гораздо чаще. А потом оказалось, что у нее есть предрасположенность к психическим заболеваниям, и таблетки только усугубили ситуацию. У нее появилось биполярное расстройство.       Я вздрогнул. Нервы были на пределе, руки начали трястись, а сердце учащенно забилось. В глазах защипало, но я быстро сосчитал до десяти несколько раз, чтобы прийти в себя, — так делала Люси, когда была раздражена.       — И все бы ничего, сынок, все бы ничего… Но ты постоянно, слышишь? Пос-то-ян-но возвращался домой весь в синяках, иногда в разорванной одежде, и просил, нет, требовал денег. Требовал на наркотики!       И тут я заметил, что отец плачет. Он тихо вытирал слезы, пил вино и тяжело дышал. Он был сильно пьян, но эта история все равно пробирала до дрожи. Все мое тело было напряжено до предела, и мне казалось я взорвусь, если он произнесёт хоть слово.       Отец вытащил из-за пазухи хлопчатобумажный носовой платок с инициалами, шумно высморкался и бросил его в урну возле столика. Его голос стал менее эмоциональным, почти ледяным:       — Незадолго после своего двадцатилетия ты получил сотрясение. Тебя обнаружили местные бомжи. Они даже подумали, что ты мертв. Ты упал с крыши четырехэтажного дома прямо в мусорные баки. Мелиссе повезло меньше. Она тоже была с тобой, такая же невменяемая. По словам очевидцев, вы ходили по бордюру и держались за руки, а потом споткнулись. Она упала на асфальт, сломав позвоночник, и умерла в больнице.       От этих слов мне стало плохо. Весь завтрак попросился наружу, и меня вывернуло наизнанку прямо в кусты цветущей дейции. Голова кружилась, словно я только что прокатился на качели вниз головой. Повисла долгая пауза. Александр поморщился, смотря на меня, как на жалкое подобие человека. Во рту стоял мерзкий привкус желчи.       — Остальное ты уже знаешь, сын мой. Твоя мать умерла, когда ты впал в кому. Я считаю, ей даже больше повезло, потому что мне пришлось пережить все остальное, тогда как она просто решила, что с нее хватит. Похоронив горячо любимую жену, я едва справлялся с горем, а потом принялся ставить на ноги тебя, немощного двадцатилетнего парня. Ха-ха, «немощный». — Он изобразил кавычки в воздухе. — Так про стариков обычно говорят, не находишь? Честное слово, лучше бы я тогда умер.       Я закрыл лицо ладонями и наклонился, прижавшись животом к ногам.       «Не говори так», — прожестикулировал я спустя время.       — Ой, да брось. Тебе ни за что не понять, что я пережил. И знаешь, что еще, милый сынок? — он процедил последнее словосочетание, будто оно было ему противно. Я был ему противен. — Ведь это ты превратил мою жизнь в ад. Сделал мою жизнь существованием. Думаешь, мне нравится все это? Думаешь, я на самом деле счастлив, торча тут, подальше от тебя и от всего, что с тобой связано? Я ненавижу Францию, ненавижу Мари и ее шмотки, ненавижу Колорадо, ненавижу даже себя! Я безумно любил Рейчел, любил своего сына, но ты — мерзкое отродье, а не мой ребенок! Я бы согласился, чтобы врачи отключили аппарат жизненного питания, когда ты был в коме! Ты принес мне и Рейчел столько бед, столько несчастий…       Александр разразился громким плачем. Его лицо было ярко-красным, глаза впали, волосы были растрепаны. Он качался из стороны в сторону, рыдая, бормоча что-то невнятное и… пугал меня. Я и сам себя теперь пугал.       Я резко встал, невидящим взглядом проходясь по саду, ища поддержки хоть в чем-нибудь. Меня все еще трясло, словно в конвульсиях, а в горле стоял горький ком. Я кинулся бежать непонятно куда.       Я выбежал к забору, пронесся по подъездной дорожке, вниз с холма, а далее — к автомобильной трассе. Я бежал, пока не закололо в груди. Бежал не как бегун, а как несутся те, кому уже все равно, собьет их автомобиль или нет. Мне хотелось закричать, потому что голову переполняли противоречивые мысли. Я винил себя во всем, и тоже считал себя мерзким отродьем.

***

      Когда истерика прошла, я обнаружил себя в траве возле дороги. В том самом месте, где мы валялись вместе с Люси всего несколько дней назад. Да уж, на то, чтобы убежать подальше, сил у меня не хватило.       Голову саднило в области затылка — кажется, я ударился о выступающий из земли камень. Ноги и руки не слушались: тряслись, были ватными и совершенно бесполезными. Я упал обратно в траву и уставился в небо, покрытое белыми облаками.       Настроение было совсем не созидательное, но я задумался о судьбе облаков, которые плывут куда-то, чтобы в один день пролить дождь на какой-нибудь город. Облака берутся словно из ниоткуда и исчезают в никуда. Мы не видим процесса круговорота воды, мы и не подозреваем, сколько еще операций функционирует в этом гигантском мире и Вселенной. Такой процесс, как человек и его организм — легенда, почти фантастический фильм.       Как странно, что я живу в этом теле, бессознательно и сознательно выполняющем столько действий, но все равно ничего не могу. Бред, согласитесь? Я беспомощен, скуден и ничтожен перед всем этим миром.       Меня мутило, но все, что было в желудке, осталось в том несчастном кустарнике возле дома. Живот сковывали бессознательные спазмы, и я корчился, зная, что меня все равно не стошнит.       Я в деталях вспомнил всю историю, рассказанную отцом. Мелисса, мама, папа, я… Несчастная семья?..       Я вспомнил, как Сара однажды рассказывала мне, что Рейчел поздно забеременела, что у нее были проблемы, и я явился ей, как чудо, как Божий дар. Сара была убежденной католичкой, а я лишь усмехался на эти ее слова, но сейчас… Сейчас я действительно думал, что был для своих родителей чудом. Они любили меня, воспитывали, а я свернул не на ту дорогу.       Это как представить человека бомбой замедленного действия, которую замаскировали под милый цветок. Хозяин ухаживает за ним, вовремя поливает, любит и ждет, когда он зацветет, а тот, вместо этого, в один прекрасный момент взрывается ко всем чертям. Наверное, у него появляется чувство, будто ему солгали и жестко кинули. Да и половину дома сожгли вдобавок.       Кажется, я полез в самые дебри своего сознания, думая какой-то бред, поэтому быстро похлопал себя по щекам. Я поднялся наконец и пошел обратно к дому. Я надеялся не увидеть отца, чтобы не услышать что-нибудь еще; надеялся запереться в комнате и уснуть до завтра, как делал во времена посттравматической депрессии.

***

      — Я могу войти? — Люси осторожно постучала в дверь. Я бы и не услышал ее, если бы не снял наушники. Я мог и не отвечать — она знала, что я разрешаю.       Люси стеснительно заправила волосы за уши, открыв свое бледное маленькое личико. «Я уверен, ты влюблен в нее сейчас, но… ненадолго», «Она была невысокой, как твоя Люси…». Слова отца бились о черепную коробку, причиняя почти физическую боль.       Я встал, не зная, что сказать. Я вообще не знал, что делать: отстраниться от нее, прогнать или разрешить быть со мной?..       — Пришла извиниться. Не должна была я грубить твоему отцу. Понимаю, повела себя, как дура, ведь он просто не знает меня, относится с осторожностью, а я… — Она понурила голову, словно маленькая девочка, признающаяся в содеянном. — Я постоянно все порчу, да?       Я поморщился, чувствуя, как ее голос проникает в мое сознание. Люси всегда действовала на меня, как лекарство: приводила в чувства, отрезвляла, а потом опьяняла собой. Она была чем-то особенным в моей жизни, лучиком света в темноте, моей маленькой лилией. И только я четко осознал, что хочу быть с ней рядом, как вдруг оказалось, что это плохо.       Что, если я выбрал её подсознательно, потому что она, по образу и подобию, походит на Лиссу? Даже имена у них перекликаются.       Что, если моя темная сторона вылезет наружу и причинит ей нестерпимую боль?.. Из-за меня ведь погибла Лисса… Это на моих плечах лежал груз смерти, который я до сегодняшнего дня не ощущал, обманутый глупыми сказками.       Мое сердце болезненно сжалось, а Люси подошла ко мне на шаг. Мне так нравилось целовать ее нежные губы, так нравилось запускать пальцы в длинные каштановые волосы, что я не мог перестать думать об этом, но должен был. Прямо сейчас, иначе будет только хуже.       — Ты злишься? — спросила она, такая уязвимая. Теперь ей не надо было строить из себя безразличную ко всему девушку — она признала свои чувства, и любое мое действие могло сделать ей больно. Но лучше сейчас ранить, чем потом — убить.       Я отрицательно покачал головой, а затем отвернулся, потому что она собиралась подойти ко мне, ласково прикоснуться ладонью к щеке и обнять, обозначая перемирие.       — Виджей, что-то не так? — Она храбрилась, но в ее голосе проскользнули боязливые нотки.       Я повернулся к ней вновь, заглянул в зеленые глаза. Она была маленькой, хрупкой и воздушной. Я вспомнил родинку у неё на плече, похожую на пушинку. Все в ней мне нравилось, все дарило тепло и защищенность, хотя это я должен был защищать ее.       «Нам надо поговорить, — сказал я, и Люси терпеливо закусила губу, ожидая продолжения. — Лучше присядь».       Я не знал, с чего начать, а она послушно села на кровать. Раньше она постоянно давала мне отпор, но сейчас, видимо, ее маскировка дала сбой.       «Я считаю, то, что было между нами, не должно продолжиться, — прожестикулировал я. — Мы совершаем ошибку, как бы банально это ни звучало. Я не знаю, как объяснить то, что я чувствую, поэтому пусть лучше это останется без объяснений…»       — Что? — пораженно выдохнула она. — Виджей, о чем ты? Что должно остаться без объяснений?       «Мои чувства», — тупо повторил я, ощущая себя полным дураком. Люси покачала головой, а ее щеки вновь заалели.       — Твои чувства… — пробормотала она, явно ничего не понимая.       «Между нами ничего не будет».       Хорошо, что я только двигал руками, чтобы «говорить» свои мысли. Произноси я их полноценным образом, наверняка бы заикался. Было очень больно видеть, как проясняется ее лицо, как понимание мною сказанного овладевает всеми ее мыслями.       — Боже мой, ты хочешь сказать… Ты хочешь расстаться? — Люси встала. — Почему?       «Не спрашивай, почему», — поморщился я.       — Нет, я хочу знать, — настаивала она. — Что вдруг ударило тебе в голову, что ты так изменил все свои решения?       «Я сказал, не спрашивай, Люси». — Я гнул своё.       Она нахмурилась, а затем последовал взрыв, — я научился предугадывать все ее всплески.       — Да что ты себе возомнил? Я, по-твоему, футбольный мяч, который можно бросить, когда захочешь? Ты… Виджей, ты ведешь себя, как кретин! — выругалась она. Каждое ее слово болью отдавалось где-то в груди. Я знал, что она, конечно, переживет, а вот переживу ли я, гребаный эгоист?..       Выражение лица Люси сделалось мягче.       — Или тебя мучают воспоминания? Ты считаешь, что из-за этого нам нельзя быть вместе и…       Эта ее догадка, попавшая не в бровь, а в глаз, сбила меня с мысли. Я потерялся, не зная, что сказать. К моему превеликому счастью, внизу кто-то позвал меня. Я быстро кинулся в сторону двери, с удовольствием закрыв ее за собой. Теперь глаза Люси не смотрели на меня, а голос не был слышен. И стало легче.

***

      В холле меня ждала Мари. Возле диванов громоздились наполненные до верха пакеты с одеждой и прочим барахлом, а сама она стояла, уперев руки в бедра и глядя на меня в упор. На ее алых губах сияла широкая игривая улыбка, обнажающая белоснежные зубы, а декольте у платья было чуть ли не до пупка.       Я окинул ее равнодушным взглядом, а ее тигриные глаза хищно взирали на меня сверху вниз, оценивая. Ровной походкой от бедра Мари направилась ко мне, приблизившись и остановившись в полуметре.       — Хм-м, Виджей… Кажется, я звала Александра, а пришел ты, как мило. — Ее голос звучал томно и приторно, так же, как пахли ее фруктовые духи. — Но, знаешь, ты тоже подойдешь на эту роль.       «Роль?» — выгнув бровь, спросил я. Она приблизилась еще.       Не обратив внимания на жест, Мари шла прямо на меня, а я отступал, чувствуя себя в ловушке. На каблуках она была даже выше меня, поэтому выглядела скорее угрожающе, чем соблазнительно.       «Какую роль?» — раздраженно повторил я, а Мари наклонилась так низко, что я почувствовал ее теплое дыхание на своей щеке.       — Разве это имеет значение? — она прошептала это чуть ли мне не в рот. Помада на ее губах сияла и была намазана толстым слоем, отчего тянулась с губы на губу, когда она говорила. Мне стало противно смотреть на это, но отпрянуть было некуда, потому что я оказался зажат между стеной и Мари.       На вид ей было не больше двадцати пяти. Я давно это понял, а она врала насчет возраста, прибавляя себе года. На таком близком расстоянии я видел все несовершенства ее кожи, слой тонального крема и комочки туши на ресницах.       «Что ты делаешь?»       Она резко толкнула дверь в кладовку позади нас и впихнула меня вовнутрь. Я чувствовал себя мешком картошки, потому что не мог дать ей отпор.       — Ты такой милый, сладенький папенькин сынок… — пробормотала Мари, яростно нападая на мою шею с поцелуями. Ее блеск для губ неприятно размазывался по коже. — Ты мне давно нравишься, красавчик… Ох, я бы так и взяла тебя…       Когда ее губы с напором впились в мои, мне на секунду захотелось, чтобы это увидела Люси, — так она поняла бы, что нам нельзя быть вместе.       — Жаль, я никогда не услышу твоего прекрасного голоса…       — Правильно, ведь таким, как ты, мозгов дано, как голубю! — послышалось из холла. Мари резко отпихнула меня в сторону, тяжело дыша, а затем обернулась назад. В дверях стояла Люси, держа в руках вазу из гостиной.       — Советую поставить вазу на место, иначе до конца жизни не расплатишься, если разобьешь, — проговорила Мари, встряхивая своими длинными волосами.       Брови Люси с вызовом дернулись вверх. Она подняла вазу над головой, а потом швырнула на середину комнаты. Осколки долетели до моих ног. Мари разразилась громким хохотом.       — Вот дурында, сама себе проблемы создаешь! — засмеялась Мари, вытирая несуществующие слезы. Она напомнила мне гиену — так она смеялась.       Я оттолкнул ее в сторону, наконец-то выйдя вперед.       — Нет, это у тебя проблемы, дурында! — с нажимом сказала Люси, медленно шагая в ее сторону. — Слушай, ты вообще была беременна? Бьюсь об заклад, ты настолько завралась, что забыла о том, что живот должен расти. Да и это неудивительно с твоей-то рыбьей памятью!       Мари изумленно открыла рот. И только сейчас я заметил, что помада на ее губах размазалась по подбородку.       — Ха, Александр тебя так ненавидит, что ты даже не заикнешься ему об этом, если собралась меня шантажировать! И вообще, новость о беременности была ложной — тест бракованный попался, — раздраженно процедила Мари, упирая руки в бока.       — Ты действительно считаешь себя настолько защищенной? — саркастично хмыкнула Люси. — Полагаю, твоя черная полоса начнется уже завтра.       Мари презрительно сузила глаза.       — Ты не посмеешь…       — Самообман иногда помогает жить, — сказала Люси**. — Что ж, желаю удачи, мадам Вишня***.       Она ушла, а я кинулся вслед за ней, задев Мари плечом.

Люси

      Мы вдвоем поднялись на второй этаж. Я резко остановилась, а Виджей врезался в мою спину.       — Знаешь, мне плевать на Мари. Плевать на то, что она только что сделала и сказала. Ты не виноват, что она дура, — затараторила я. Мне хватило всего несколько секунд наблюдения за тем, как эта стерва целует Виджея, чтобы почувствовать себя отвратительно. Не будь я менее сдержанна, то метнула бы вазу прямо в голову этой кукле.       Виджей избегал встречаться со мной взглядом, смотря то в пол, то на стены. Его ладони были плотно сжаты в кулаки, а на руках выступили синие венки. В нем словно шла внутренняя борьба. И как я не заметила его измученный вид за разговором в комнате? Я изучала его несколько мгновений, а он хмуро отворачивался в сторону. Все, что он сделал за последние полчаса, заставляло думать, будто он старательно отталкивает меня, пытается избежать разговора.       — Виджей, посмотри на меня, — потребовала я, подойдя чуть ближе. Он проигнорировал просьбу. — Ну пожалуйста, посмотри, — повторила я. Казалось, что каждое движение причиняет ему физические страдания. Глаза Виджея и мои встретились буквально на секунду, но я успела заметить в них отчаяние. Мое сердце сжалось. — Если тебя что-то мучает, ты можешь рассказать мне, — тихо проговорила я.       Виджей отрицательно покачал головой.       — Ты уверен?       Я видела, как он снова замыкается в себе, как возвращается назад, в скорлупу. Он был таким, когда мы только познакомились, — пугающим, отреченным и всегда одиноким. Да, он улыбался, но эта улыбка являлась защитой от чего-то. Все, что он делал, было защитой. Ему будто изначально не нравилась идея подружиться, но он делал это, понимая, что одному ему будет совсем плохо.       Я сглотнула горечь во рту, борясь с желанием заплакать. Все-таки я взяла на себя непосильную задачу — подружиться с парнем, которого жизнь сломала на части. Он был похож на волка, которого попытались приручить. Кажется, что он уже начал принимать своего хозяина, проникся к нему любовью, но… Его прирожденные инстинкты, травмы и дикая кровь, текущая по венам, не давали ему перестать думать о лесе.       У меня все еще была надежда на то, что я хоть как-то сделала жизнь Виджея лучше, но этого было чертовски мало. Все это наталкивало на мысль, что я не справилась, проиграла.       Сморгнув подступившие слезы, меня посетила мысль, что я абсолютно ничего о нем не знаю.       — Хочешь поделиться со мной? — повторила я дрожащим голосом, уже не надеясь услышать «да».       И оказалась права, потому что он отвернулся, словно влепив мне смачную пощечину. Я вздрогнула, а в груди образовалась пустота. До сегодняшнего утра я считала, что мне повезло здесь находиться, но сейчас четко осознавала — мне не место в жизни Виджея.       Сгорбившись, он зашагал к себе в комнату, плотно закрыл дверь и запер на щеколду. Такой знакомый и одновременно совершенно чужой.

Виджей

      Уже было давно за полночь, а сон все не шел. Я валялся на кровати: иногда забывался в бреду на несколько минут, но потом вновь вскакивал, боясь увидеть образы, приходящие во сне. Все тело покрылось холодным липким потом, а настежь распахнутое окно никак не спасало от душащей жары в комнате.       Темнота поглощала меня, забирала в свои сети и била, колотила меня собственными же воспоминаниями. Все они, как на подбор, были полны ужаса: ночи, проведенные на улице под дождем; бредовые галлюцинации от наркотиков; постоянные драки и «черные» дела.       После рассказа отца, обрывки памяти начали возвращаться ко мне, но от этого было не лучше, потому что я видел все самое плохое: ссоры с родителями и мамино лицо, когда ее увозили в больницу с нервным срывом; лужа крови под ногами, когда ломка заставляла идти на крайние меры; пытки самого себя, чтобы отвлечься от внутренних коллизий.       Я то ли спал, то ли бредил этими воспоминаниями. Они душили, кричали на меня, выплескивая всю грязь и зловония помоек.       Образы заставляли содрогаться. Вот Лисса целует меня в губы, а спустя мгновение тянет вниз с четвертого этажа. Какие-то люди спят в коробках: кто-то из них, кажется, не дышит, кто-то покуривает траву, а кто-то дергается во сне. Мама с плачем спрашивает меня, что случилось, а отец кричит, что не даст больше денег на наркотики… Их лица были искажены гримасами горя и злости.       Воспоминания сдавливали грудную клетку, заставляли забыть про реальность и погрузиться куда-то в прокуренную обшарпанную квартирку на окраине города; в подвал, заляпанный грязью и опилками; куда-то, где мерзко пахнет бензином, алкоголем и чем-то гниющим.       Воспоминания трудно было здраво обдумывать, потому что все они виделись, как обрывки газетных заметок, в которых обычно пишут про убийства, закрытые наркопритоны и грабежи с перестрелками.       Я метался по кровати, стараясь не издавать ни звука; падал на пол, вжимаясь в паркет, чтобы стало прохладнее… Я понял, почему воспоминания были похожи на галлюцинации или бред во время высокой температуры: все они были окутаны густым туманом наркотического опьянения.       Но иногда попадались такие, во время которых можно было на секунду выдохнуть. Они, наверное, из более ранних времен, когда наркотики были послабее, а эффект поприятнее.       В таких воспоминаниях я видел Лиссу и чувствовал, как любил ее тогда. Она была красива, весела и умна; с ней мы проводили много времени и с ней же были связаны лучшие моменты тех мерзких прогнивших времен. Своей миниатюрностью она действительно походила на Люси — смеялись они очень похоже и так же заразительно-прекрасно. Лисса готова была в любую секунду сорваться с места и среди ночи поехать со мной на колесо обозрения или покататься на машине. Она была экспрессивной и яркой авантюристкой.       А потом градом посыпались картинки из детства: лет в шесть-семь мы с родителями ездили в Африку, на сафари; примерно в том же возрасте посетили Австралию. Я вспомнил, как мама восхищалась кенгуру, а я просился прокатиться у них на спине… На восемь лет отец подарил велосипед и спортивную экипировку, а я заплакал, потому что хотел получить новые краски и мольберт. Рисовал я действительно красиво: сначала простецких птичек и животных, потом натюрморты с фруктами, а еще позже — пейзажи и портреты, — последние, кстати, выходили лучше всего… К десяти годам у меня начал вырабатываться собственный стиль рисования, а одну из картин отец продал на аукционе за четыреста баксов…       Я вспомнил годы начальной школы, когда надо мной смеялись из-за моего увлечения. Группа мальчишек однажды затолкала меня в туалет и там измазала мне лицо моими же красками. Примерно тогда я и понял, что нужно научиться защищать себя… В одиннадцать лет я пошел на первую тренировку по футболу… А дальше — все больше и больше новых изображений, начиная от первых поцелуев и танцев и заканчивая наркотиками и сексом. Кинолента событий вновь путалась, бежала по кругу.       Меня словно швыряло из стороны в сторону, плющило и разрывало на части. Я молчал, не желая никого будить, а сам задыхался, забывая дышать. Мне хотелось поскорее вырваться из кошмаров и увидеть свет, но густая темнота обволакивала все вокруг, заставляя сердце в панике биться о ребра. В какой-то момент я на секунду увидел расстроенное лицо Люси, когда оставил ее в коридоре одну. Невидимая рука сжала горло.       От такого количества информации меня начало мутить, как после быстрой карусели. Я узнавал о своей прошлой жизни все больше нового, а отвращение к себе шло по нарастающей. Наконец меня вытошнило в унитаз в ванной, где я и уснул, прислонившись к раковине, весь измученный и мокрый от пота.