Путь королевы

      Едва только солнце начинало заниматься на горизонте, окрашивая всё вокруг в нежно-розовые тона, дворец начинал заполняться разнообразным шумом; рабы и слуги приступали к ежедневной рутине, оживала кухня — её запахи окутывали даже левое крыло, со двора доносилось бряцанье оружия — стражники принимались за тренировки. Но сегодня было ещё более шумно, чем обычно — во дворце поднялась небывалая суета, во дворе разгорелись десятки костров, разгоняя предрассветную тьму. Я вышла на балкон, стараясь разглядеть, что происходит. Похоже, отец приказал открыть двери оружейной и раздать своим воинам оружие и броню.       Так быстро… Ещё только вчера было объявлено о походе, а сегодня уже начались сборы. Значит, отец выступит через несколько дней. Скорее всего, он начал готовиться к войне ещё задолго до вторжения. Наверное, в тот самый момент, когда посланец Вестана испустил дух за пиршественным столом. Что теперь будет? Что принесёт с собой война? Если Аклогония проиграет? Если отца убьют? Кто займёт трон? Викариэль? Отец сказал, что забирает с собой Искандариэля:       — Ты — будущий правитель этой страны, и должен научиться военному ремеслу, увидеть всё воочию, — Отец сделал знак кузнецу, и тот развернул алую ткань, демонстрируя меч с широким изогнутым лезвием и зазубренными краями, — Это подарок от лучших мастеров города. Носи его с достоинством, и пусть он принесёт удачу в твоей первой битве. Викариэль! — отец подозвал к себе Вика, — Сын мой! Ты останешься здесь в моё отсутствие и займёшь трон. Совет уже подготовил все необходимые документы, с которыми тебе надобно ознакомиться, а так же принять императорскую печать в свои руки. На твои плечи полностью ложится забота о благосостоянии государства. Мои дочери! — Нейрид и Реген почтительно поклонились отцу, и я поспешила последовать их примеру, — Станьте для вашего брата надёжной опорой, и помогайте ему во всём. Наступили тяжёлые времена, но моя семья — это оплот силы, на котором держится страна, и я надеюсь, что вернувшись обратно, не застану нелицеприятной картины. Я оставляю на вас все дела со спокойным сердцем. Пока род Руани сидит на троне, ничто не сможет погубить Аклогонию.       Искандариэль ссутулился после его слов, и поправил повязку на глазу. Он смотрел в пол, сжимая в руках подаренное ему оружие, но вовсе не выглядел грозным — скорее, потерянным. В груди что-то заболело. Я смяла ткань платья, словно это могло облегчить боль. Я словно снова оказалась в храме, и меня заставляли смотреть на то, на что смотреть совсем не хотелось. Брату не нравилось всё происходящее; он не хотел ехать с отцом, не хотел участвовать в войне, не хотел себе в подарок этот меч. Его тяготили новые обязанности. Внутреннее чутьё подсказывало, что он предпочёл бы остаться во дворце, перебирая струны лютни, да сочиняя печальные мотивы. На мгновение он поймал мой пристальный взгляд, и устало вздохнул, лишний раз доказывая, что его участь незавидна.       — Так решил император, — безмолвно шевельнулись мои губы, но Искандариэль, казалось, услышал мои беззвучные слова, и кивнул. Если такова воля отца, никто не сможет ей воспротивиться. Меня выдадут замуж за того, кто не любит женщин. Его отправят воевать. Был ли выбор у Искана? Мог ли он что-то с этим сделать? Только бежать, отказавшись от трона и богатств, которые он должен унаследовать после отца. Спрятаться в чужой стране, стерев своё благородное имя навсегда, и исчезнуть со страниц истории.       Был ли у меня выбор? Только бежать с Мишеком, отказавшись от семьи, стать принцессой без титула, и быть забытой всеми. Вик возненавидит меня за это ещё сильнее, за такое предатльство…       Невольно я повернула голову в сторону Викариэля. Сегодня он не светился так ярко, как в храме. И одет был скромно — снял почти все свои украшения, оставив только круглые серьги в ушах и золотое ожерелье на шее. С его ног пропали все ножные браслеты.       Я с силой закусила губу, стараясь унять дрожь. Какое это имеет значение? Я не должна думать об этом, но всё же, почему именно сейчас? Вик всегда их носил, но раньше я не обращала внимания на перезвон тонких серебряных колец вокруг его лодыжек. Таких же, как и на руке. Он знал, что для меня они стали символом чего-то грязного, того, с чем я боялась столкнуться. Намеренно ли он их не стал надевать или нет? На мгновение захотелось поблагодарить его.       Со мной творилось что-то странное. В последнее время стоило мне приблизиться к нему, душа разрывалась на части от противоречивых чувств. Я вспоминала, что он мог быть таким же, как те жрецы в святилище, тогда хотелось закрыть глаза, а открыв их, обнаружить, что Викариэль исчез. Но с недавних пор, ко всему прочему, примешался ещё и страх больше никогда не увидеть того сияющего ореола вокруг него и угольно-чёрных глаз, в которых полыхал бездонный огонь его ярости.       Если принц ми Сога поможет мне выбраться из дворца, наши пути с Виком больше не пересекутся. Но если богам будет охото посмеяться, и однажды он бы встретил меня… Что? Что было бы тогда? В голову пришёл только один ответ: Викариэль бы вонзил свой меч в мою грудь, не колеблясь. Отчего-то стало так горько и глаза внезапно защипало. И хотелось смотреть на него, пока была возможность.       Брат же не обращал внимания на десятки взглядов, прикованных к нему, внимая словам отца, но он не выглядел довольным — смотрел на императора исподлобья, как обиженный мальчишка, растерявший всю свою мужественность.       Я вовремя спохватилась, согнав с лица навязчивую улыбку, пришедшую на место непрошеных слёз. Мысль о том, что Викариэль тоже получил не то, чего хотел, позабавила меня. В конце концов, Аюль была права — никто и никогда не может противостоять силе свыше.       Император давал указания, назначения на должности, подписывал последние бумаги. Завтра Викариэль займёт его место. Уже завтра. Отец махнул рукой, давая понять, что он закончил, после чего удалился в свой кабинет с советом, Викариэлем и Исканом.       — Прогуляемся? — Дамир сегодня был необычно воодушевлён, и даже его тонкие губы, обычно поджатые в презрительной усмешке, тронула добродушная улыбка, — Нет, можете не звать служанок, переодеваться вам ни к чему. Мы не пойдём в город, просто выйдем во двор.       Зелёные глаза жреца озорно сверкнули, словно он задумал какую-то шалость… Его небесно-голубое одеяние с рукавами в пол было ему к лицу, но из-за этого он стал ещё более похожим на женщину.       — Задумались, насколько я красив? — проницательности ему было не занимать.       Я не стала отвечать, чтобы не смутиться ещё больше, и не смутить его, искоса рассматривая кровоподтёк на его щеке. И я знала, кто это сделал. Вик так и не рассказал мне, что произошло между ними, из-за чего вспыхнула ссора.       — Вы гордитесь этим? — он сам меня научил уклоняться от ответов, — Своей красотой?       — Почему бы и нет? — Дамириэль задумчиво дотронулся до серьги в носу, — Пока меня не изуродовал некий небезызвестный принц, моё лицо было почти идеально. Разве ты считаешь иначе?       — Нет, не считаю.       Я прищурилась от яркого света, больно ударившего в глаза, едва мы вышли из дворца.       — Тебе стоит заиметь привычку носить накидку, — тон жреца вновь изменился, стоило нам остаться наедине, — Хотя в ней скоро уже не будет нужды. Стоит начаться сезону дождей, и солнце надолго скроется за тучами, — он немного подумал, и протянул мне прозрачный платок, — Накинь, иначе тебе быстро станет дурно.       Он был прав — я никогда не помнила про накидку, ведь раньше она была мне без надобности. Я практически не бывала снаружи дворца, а если мне и доводилось покидать его стены, служанки тщательно подбирали мне одежды.       — Разве мне сюда можно?       Дамир остановился у оружейной, где генерал Мориц отдавал приказы своим солдатам, сортировавшим доспехи, точившим оружие, заржавелое от времени, натиравшим запылённые кирасы.       — Почему нет? Ты принцесса, а это владения вашей семьи, — подчёркнуто ответил жрец.       — Как бы вы не старались подчеркнуть своё пренебрежительное отношение и отрицать свою принадлежность к роду Руани, вы всё равно носите имя Эль и подчиняетесь императору. Не так ли?       Дамир открыл было рот чтобы что-то сказать, но его перебили.       — Принцесса! — генерал Мориц уважительно поклонился, пригладив седеющие волосы, — Что привело вас сюда?       — Светлейшая Аэль хотела посмотреть, как протекают сборы, — поспешно вставил Дамир, прекрасно зная, что я и понятия не имела, зачем он привёл меня в это место, — Её присутствие вас обременяет?       — Что вы! Благодарю, принцесса, что почтили нас своим присутствием.       На меня смотрело столько глаз, я так смутилась, что невольно спряталась за спину Дамириэля, вцепившись в его одеяния.       — Вернулись к работе, живо! — рявкнул генерал, и вновь заскрипели колёса точильного камня, а он стыдливо опустил голову, — Прошу извинить моих невежественных людей. Они уже несколько дней не знали отдыха и, видимо из-за усталости, совсем позабыли, как вести себя. Прошу, госпожа, не гневайтесь. Принцессы редко забредают в оружейную — война непривлекательна для женщин, поэтому солдаты были столь удивлены вашему визиту.       — Принцесса прощает их, — мягко улыбнулся Дамир, — А теперь прошу вас показать Аэль мечи, предназначенные для генералов.       — Пройдёмте внутрь, — генерал распахнул двери оружейной, приглашая войти.       Во дворце было много оружия; оно было развешано на стенах или хранилось в цветных витринах, выставленное напоказ, чтобы любой человек, которому оказали честь быть гостем императора, мог посмотреть на это великолепие. Все эти клинки, мечи и топоры, были принесены в дар правителям наследия Руани — искусная работа иностранных мастеров. Мне нравилось рассматривать их, в особенности, как выполнены ручки — из перламутра, кости или цветных деревьев, щедро украшенные каменьями, с гардой и без, прямые и изогнутые. За этим оружием ухаживали — начищали до блеска, чтобы затем опять повесить на стену.       — Это палаш, один из самых старых, — генерал снял со стойки длинный меч, и осторожно положил его на стол, — Он давно не используется в бою, просто хранится здесь. Видите узоры посередине, прямо на стали? Отметины руки восточного мастера. Его не стало, вот уже, как лет триста, а меч до сих пор держит заточку и ржавчина ему нипочём. Только износился с течением времени. И если он сломается, переплавить его уже не получится.       Я прикоснулась к лезвию, истончившемуся с годами. Такие красивые узоры, сложные и запутанные. Сколько же времени и сил ушло у старых чародеев, чтобы их нанести?       — Яркий пример ушедшей цивилизации, — хмыкнул Дамир, проведя рукой по выпуклым символам, — То оружие, которое делают сейчас — лишь жалкое подобие былой роскоши.       — Вы не правы, — возразил ему генерал, — Сейчас кузнецы стали более искусны в своём мастерстве, и сталь стала более высокого качества. В некоторых кузнях всё так же наносятся узоры. Вы и сами служите богу кузнечного дела. Человечество ничего не потеряло с уходом магии — в плавильнях всё так же раздуваются меха и бьёт молот о наковальню. Жизнь не остановилась, просто магия почти исчезла.       — Её и правда почти не стало. Может оно и к лучшему. Но скажите, генерал, если бы вы точно знали, что с её помощью можно вернуть разум вашего племянника, разве бы вы не воспользовались её помощью?       В помещении повисло тяжёлое молчание. Лицо генерала не выразило никаких эмоций, ни один мускул не дёрнулся. Однако я была уверена, что Дамир задел его за живое. Во время пиршества, в честь свадьбы брата, многие судачили о его племяннике, Рауфе. С каждым днём ему становилось всё хуже, он целыми днями смотрел в одну точку, и больше не произнёс ни слова с того момента, как его нашли.       — Наверное, вы правы. Будь у меня такая возможность, я бы ей воспользовался. Но возможно, навредил бы этим ему ещё больше, — наконец тяжело произнёс воевода, укоризненно глядя на жреца.       Но Дамириэль и не думал извиняться.       — Это не такие древние, — генерал вернулся к демонстрации старого оружия, но в его голосе больше не было теплоты, — Но тоже крепкие и надёжные. Эти мечи, как знак отличия на войне — простым солдатам их не получить. Меч даётся вместе со званием, и возвращается со смертью хозяина. Двадцать лет назад император сделал меня одним из своих генералов, и наградил фальшионом. Вы говорите, магия полезна, но, уважаемый жрец, навредить человеку она может не меньше.       — Интересно, — Дамир попытался поднять меч, чтобы рассмотреть его поближе, но Мориц остановил его.       — Лучше не трогайте его.       Широкое лезвие рубинового цвета мерцало, переливаясь всеми оттенками красного, словно сталь только что обагрила свежая кровь. В памяти всплыло лицо замученной Викариэлем наложницы. Она, как и Эльор, стали постоянными гостями в моих снах.       — И почему я никогда не встречал подобного? Хотя в храме Маиала я насмотрелся старого оружия власть, и, к тому же, прочёл множество книг о легендарном оружии. И почему я никогда не видел у вас его раньше?       — Я использовал его лишь однажды, когда мы отражали нападение метонцев, невежественных варваров, которые решили открыть для себя новые земли. После этого не брал в руки, до этого момента.       — Почему? — я не сдержала любопытства.       Так хотелось потрогать сталь, но я не решилась — она выглядела хоть и красиво, но и жутко одновременно, зловеще поблёскивая алыми цветами.       Генерал Мориц на секунду растерялся, изумлённо выпучив глаза, став похожим на добродушного седого старика с пышными серебристыми усами. И я была причиной его замешательства. Люди всегда терялись, если мне случалось что-то промолвить вслух.       — Я тоже поначалу думал, что ты немая, — как-то сказал мне Дамириэль на очередном уроке, — Я знаю тебя намного дольше, чем ты меня. И за всё это время ты не произнесла ни слова. Поэтому когда ты заговорила впервые, я был удивлён, но быстро забыл об этом, потому что ты продолжила играть в молчанку ещё два года. Теперь, я думаю, уж лучше бы ты молчала, как раньше….       — Этот меч так же страшен в бою, как и выглядит. Я видел, как он впитывал кровь врагов, оставшуюся на лезвии, лакал её, как зверь воду в жаркий день. И чем больше я убивал им, тем больше мне хотелось продолжать. И это не было похоже на запал от битвы, когда забываешь обо всём на свете, сокрушая противника. Нет, это чувство было иным. Я прекрасно осознавал, где находился, и что делал. Жажда чужой крови разрывала мои вены, пылала во мне, заставляя выгорать изнутри. Но в тот момент мне казалось, что я непобедим. Я не чувствовал усталости и боли, запах крови сводил меня с ума и всё внутри шептало: «ещё»! Мы одержали победу, всё было закончено, но не для меня. По пути домой я каждую ночь просыпался от тихого шёпота, не в силах понять, откуда он исходит, пока не осознал, что это меч шептал мне, умоляя вновь вынуть его из ножен, и дать почувствовать свободу. Мне казалось, что я схожу с ума, — генерал умолк на мгновение, пребывая в старых воспоминаниях, а может, он подумал о своём племяннике, погрузившемся в собственное безумие, — Я боролся, сколько мог с этим соблазнительным шепотом, а потом… Не знаю, что произошло потом. Меня нашли в лесу, с мечом в руке, окровавленного. Говорили, что искали меня три ночи. Где я был — неизвестно. Не сложно было понять, что с фальшионом было что-то нечисто. Всю обратную дорогу до столицы я хранил его подальше от себя, а вернувшись, оставил в оружейной, и больше не брал с собой в походы.       — Любопытно, — Дамир без отрыва жадно вглядывался в непонятные узоры, словно пытался впитать их в себя, — Символы кажутся мне знакомыми… Принцесса, думаю нам пора вернуться во дворец, — Он резко потянул меня за рукав.       — Вы оказали нам честь, принцесса, — генерал поклонился, — Вы можете приходить сюда в любое время…       — Но мы не всё посмотрели! — мне так хотелось вернуться, но Дамир упорно тянул меня за собой.       — Потом посмотришь, да и интересного там больше ничего нет, один хлам. Но то, что показал этот старик, действительно впечатляет. Ты ведь тоже почувствовала силу, исходящую от этого меча?       — Он притягивает к себе. Очаровывает, — я невольно оглянулась назад, где за каменными стенами оружейной генерал Мориц, наверное, вновь запер оружие в сундуке.       — Генерал довольно умный человек, но совершенно далёкий от магии, как и многие вокруг. Поэтому он не знает, что находилось в его руках. Это одна из так называемых «проклятых» вещей. Существует несколько версий, как и почему они появились. Одни говорят, что когда-то эти предметы — кольца, амулеты, кинжалы, мечи, кирасы, шлемы — создавались с благими намерениями, во славу богов. Но если бог становился падшим или забытым, вещь перенимала проклятие того, в честь кого была создана. Другие считают, что их делали самые могущественные маги для победы в войне. А кто и вовсе утверждает, что проклятые вещи и отнюдь не проклятые, а потерянные богами, и в руках человека, который не имеет права брать их, они обретают собственный разум, и наказывают его за подобное непочтение. В общем слухов слишком много, но никто точно не знает, как они появились.       — Я читала об этом. Про «Кольцо правды».       — Довольно интересная книга, — протянул Дамир.       Он определённо был в хорошем расположении духа; вёл себя слишком любезно, даже когда нас никто не слышал.       — Надевший кольцо не может солгать. Император Агарис повсеместно использовал его. В особенности он любил применять его на своих наложницах. Удивлена? Да, в книге, почтенный писарь императора ничего не рассказывает об этом, да и о половине случаев умалчивает, чтобы не чернить правителя. Но есть и другие рассказчики — более честные, которые поведали миру о зверствах самодержца их страны, которой теперь нет и в помине. До того, как он придумал вершить суд с помощью кольца, он опробовал его силу на своём гареме. И без того понятно, что женщины скрывают много секретов, — лицо жреца на мгновение перекосило; он говорил с такой брезгливостью, словно ненавидел всех женщин в мире, — Но когда у тебя есть доказательства вины, да ещё и произнесённые устами самой жертвы, тут уже ему было грех не «повеселиться» от души. Почти сорок женщин были казнены им, замучены прилюдно. Агарис часто любил развлекаться с кольцом, и устраивать зрелища на потеху толпе. Не жалел он для этого даже своих многочисленных отпрысков, попавших в его немилость. Немудрено, что через год после начала этого безумия, его убил собственный сын — наследник. Но и он повторил судьбу отца, просидев на троне всего три недели. Фландилия, воспользовавшись разладом внутри страны, вторглась на их земли, и стёрла начисто их благородную династию. После смерти кронпринца кольцо было утрачено. Предполагаю, что Фланьдильцы его где-то спрятали, распространив слух, что оно бесследно исчезло. Может однажды мы будем теми людьми, кто его отыщет…       — Владельцы проклятых вещей становятся одержимы жаждой крови? — Он надеялся отыскать во Фландилии «кольцо правды»? Из-за него он хочет поехать туда, или были на то ещё какие-то причины? От Дамириэля можно было ожидать чего угодно. Для меня он был по-прежнему закрытой книгой, и лишь изредка мне удавалось понять, что он думает, или чувствует на самом деле.       — Не обязательно. Эти вещи сводят с ума своих владельцев по-разному, и, при всём при этом, их довольно трудно найти. Они то исчезают, то вновь всплывают, находя очередную жертву, которая им подчинится. Наш бравый генерал, видимо, нашёл в себе силы противостоять им. Немудрено, ведь он столько лет служит нашему императору…       Мы вернулись во дворец, где суеты было не меньше, чем во дворе. Рабы сновали туда-сюда, собирая всё, что могло понадобиться императору в походе. Я прежде не интересовалась, что из себя представляет война, имея обо всём лишь абстрактные представления. Я никогда не задумывалась, как много вещей нужно лишь для того, чтобы хотя бы покинуть пределы дворца. Прямо посреди залы рабы скручивали шатёр, и выносили тюки со съестным, чтобы погрузить их в повозки.       — Вы тоже уедете вместе со всеми?       Не знаю почему, но мне не хотелось, чтобы Дамир покидал дворец. От мыслей, что тогда я останусь с Викариэлем, руки начинали дрожать, а лоб покрывался испариной. Вик сотворил со мной что-то страшное, своим поцелуем, лишив меня покоя. Как бы отнёсся к этому принц империи Сонья, если бы узнал? Поступок Викариэля был столь постыден, что я молилась, чтобы никто не узнал об этом. Но в мыслях беспрестанно возвращалась к той ночи, когда сердце моё стучало так, что заглушало собой шум моря.       — Хвала богам — нет. Боец из меня неважный, а магию на поле боя применять запрещено. Я буду лишь путаться под ногами, и погибну одним из первых. Император мудро рассудил, что во дворце я буду более полезен, помогая принцу разбираться с государственными делами. Да и тебя кому-то надо защищать — ты слишком часто пытаешься погибнуть. Так что на этот счёт можешь быть спокойна.И у меня есть к тебе одна просьба.       — Просьба?       — Знаешь, такой меч могли сделать только на севере. Расспроси королеву о нём.       — Королеву? — я непонимающе уставилась на жреца.       — Королеву Нархольда Марну «Бесстрашную». Скоро ты её увидишь. А, так ты не знала?

***

      Страницы Истаделиона, такие хрупкие на вид, всё же были прочны, несмотря на ветхость книги. Я перелистывала их одну за другой, всматриваясь в различные переплетения узоров так же жадно, как и Дамириэль, который казалось, вот-вот поцелует лезвие про́клятого меча.       Я запомнила каждый виток узора, въевшегося в клинок подобно ржавчине, и теперь пыталась найти хоть что-то похожее в древней книге.       Меня так влекло к этому мечу… От стали веяло холодом, клинок казался сотканным из огня и капель крови, красивый и устрашающий одновременно. С какой целью его создали? Кто был его первым владельцем? Может быть, какое-то божество севера разило им на войне своих врагов или какой-то безумный чародей накладывал на лезвие сложные письмена, не задумываясь, к чему это приведёт?       Я думала, что в такой книге обязательно должно было быть упомянуто что-то о проклятых вещах, но пролистав до середины, ничего не нашла. От этих рисунков и мелкого почерка писца, закружилась голова, да и половины слов я так и не выучила — слишком запутанный, сложный и витеиватый был язык Нархольда. Мне стоило приложить больше усердия в его изучении. В последнее время я отдалилась от Хьёра и Хьёи, а ведь только они могли мне помочь. Я надеялась, что когда-нибудь смогу изучить Истаделион от начала и до конца, запомнить все узоры и вдохнуть в них жизнь. Но пока это оставалось лишь в моих фантазиях.       В полдень начался дождь. Крупные капли забарабанили по крышам, разогнав солдат во дворе, а потом вода с неба и вовсе полилась сплошной стеной. Воздух наполнился желанной прохладой и можно было, наконец, вздохнуть во всю грудь.       — Во дворец прибыла жрица Эды, Аюль, она просит вас принять её, — Хьёр нерешительно замялся на пороге, — Если хотите, я могу её отослать…       — Не нужно. Пускай дожидается меня в комнате для обучения. Встанешь на страже, не позволяй никому входить.       Живот свело, в предчувствии неприятного разговора; жрица не приходила со дня посещения святилища, и я не хотела видеть её вновь. Из-за неё Викариэль пробыл в темнице вплоть до шестого дня лунаврат за пренебрежение к богам. Меня наказание миновало, отец лишь сказал, что моё обучение будет продолжаться и дальше. Я не могла отослать Аюль обратно, рискуя навлечь на себя гнев императора. Он с благоговением относился к служителям богов, и не стоило лишний раз обращать на себя внимание, прогнав высшую жрицу.       — Приветствую, светлейшая принцесса! — Аюль благородно склонила голову.       Она была восхитительна в своих белых одеяниях до самого пола, украшенных по подолу и рукавам золотой вышивкой, и в тяжёлых дорогих украшениях. Невольно закрадывалась мысль — не снимала ли она их со статуи богини? Из-под ресниц я рассматривала её тонкие пальцы, унизанные перстнями, но моего кольца у неё не было.       Я жестом пригласила её сесть, и жрица изящно опустилась на резную кушетку, с улыбкой уставившись на меня, ожидая, что я скажу. Но не дождавшись, протянула мне бархатный мешочек, перехваченный алой лентой.       — Я пришла извиниться. Наверное, мне не стоило торопить события. Лучше бы я постепенно показывала и рассказывала о таинствах, чтобы не повергать вас в такой шок. Не держите на меня зла за это, я всего лишь исполняла приказ императора. Мой маленький подарок вам, как знак моего искреннего раскаяния — это корень страстоцвета, — добавила она, поймав мой вопросительный взгляд, — Никому не говорите об этом, принцесса. Я принесла вам его на свой страх и риск.       Я упрятала мешочек глубоко в карманы шароваров. Мне этот корень был без нужды, но я всё равно его приняла из рук жрицы. Если это действительно настолько ценное растение, то оно могло пригодиться мне в будущем.

***

      — Не припоминаю, что давал тебе дозволения спать, — я вздрогнула. Кисть выпала из отёкших пальцев, оставив на столе грязное пятно. Глаза слипались помимо воли, и я ничего не могла с этим поделать, — Ты должна помогать мне, а не отвлекать.       Викариэль был не в духе с момента, как узнал, что на войну отправится Искан, а не он.       Я вновь взялась за кисть, дабы не вызвать в нём новую вспышку гнева. Он хотел то, что получил Искандариэль. Меч, кирасу, коня. Вик не говорил об этом, но его взгляд был красноречивее слов. Его потаённая ярость и раздражение, завить и злость — в отличие от Дамира, он плохо мог скрывать чувства, гнетущие его душу.       Викариэль надиктовывал письма, а я заносила их на тонкий пергамент неровным почерком, пытаясь бороться с навалившейся сонливостью.       Время минуло далеко за полночь, но жизнь во дворце всё ещё кипела. Не разрешалось спать никому; ни слугам, ни принцам — послезавтра на рассвете, отец с войском должен был покинуть столицу. А завтра, едва встанет солнце, все женщины гарема будут помогать швеям штопать одежду для самых знатных господ.       Когда Наида сказала Нейрид, что та лично должна сделать рубаху для своего мужа, сестра помрачнела, словно тучи, затянувшие небо, а Дамириэль ехидно улыбнулся, показывая, что я ошибаюсь на счёт чувств Нейридиэль. Глупый, горделивый жрец.       Дождь, начавшийся в полдень, так и не закончился, усиливаясь с каждой минутой, щедро орошая иссохшуюся землю живительной влагой. Сквозь темноту до меня доносился его шум. Он падал с неба и терялся где-то в листве сада, делая и без того тёмную ночь совсем непроглядной.       — Ты можешь идти, — устало выдохнул брат, — Осталось совсем немного, я сам закончу. Выспись хорошенько, теперь тебе предстоит много работы. Не думай, что будешь спокойно отсиживаться в своих покоях, пока мне придётся увязать в государственных делах. Я тебе уже не раз говорил об этом — ты никуда от меня не денешься.       Викариэль поднял руку, и мне показалось, что он хочет дотронуться до меня. Я зажмурила глаза в испуге, но ничего не случилось.       — Ступай, — в голосе его была уже давно забытая злость, та, что ранила меня до глубины души.       Мне не хотелось видеть его таким. Он должен был стать снова тем, кем я его видела в храме, чтобы вернулся образ, потрясший меня до глубины души. Я открыла дверь, но остановилась на мгновение, оглянувшись на брата.       — В конце концов, никто из нас не получит желаемого, — я и сама не знала, зачем сказала это…

***

      Наложницы отца, обычно такие шумные, вечно спорящие, ругающиеся между собой, сегодня были на удивление тихими, делая стежок за стежком. Они не смели гневить императора плохо сделанной работой, и каждая старалась, как могла, даже Нейридиэль, несмотря на хмурый вид, всё же безропотно исполняла свой долг. «Когда наступают тяжёлые времена, дворец становится часами, в которых работает даже самая маленькая шестерёнка…» — так часто говорил Дамир.       Я исколола себе все пальцы, отвлекаясь, рассматривая женщин в большом зале, занятых делом. Во главе сидели три тётки — сёстры отца. Две из них были печальны; они ни на кого не обращали внимания, сосредоточенно уткнувшись в шитьё, просто делали порученную им работу. Император сказал, что уже подыскал им мужей. Всем, кроме Исадиэль, которая станет новой императрицей. Она единственная, кто сидел с улыбкой на устах, величественно выпрямив спину, и походила на гордую покойную Айгуль. Поймав мой взгляд, она широко улыбнулась и вновь вернулась к своему занятию. Надеюсь, она не сочла мое поведение неуважительным.       Интересно, какая из неё будет императрица? Что за собой повлечёт этот брак? Пока этот титул носила покойная Айгуль, я не задумывалась, какие обязанности легли на её плечи вместе с ним. Я видела её очень редко, она пропадала в гареме, управляла им с позволения императора, но Айгуль не принадлежала семье Руани, поэтому до государственных дел отец её не допускал.       Будущая жена императора уже обрела высокий статус с того момента, как обьявили о помолвке. К тому же носила имя «Эль», а значит, скоро в руках её будет много власти. И она выглядела счастливой и красивой.       Все вокруг говорили, что она привлекательна, со своей блестящей тёмной кожей, чёрными глазами и длинными волосами, которые она закручивала в тугие косы, вплетая их в затейливую прическу, и закалывая длинными палочками с цветами из драгоценных камней. Теперь и её одежда отличалась от остальных множеством громоздких украшений и несколькими слоями дорогой ткани. А теперь ещё она получила звание «умми» — невесты императора, и теперь в её руках была власть над гаремом и женщинами, обитающими в нём.       Регенвидель сиротливо жалась к ней, словно к родной матери, без конца поглядывая, как будущая императрица делает аккуратные стежки. Умми Исадиэль, щедро раздавала свои улыбки присутствующим женщинам, являя всем вокруг призрачную корону императрицы. И мне надо будет улыбаться так же.  «Чтобы ни случилось, улыбка не должна сходить с вашего лица. Принцессам недозволительно хмуриться, вы — лицо государства. Даже в самые мрачные дни вы должны быть поддержкой для людей, для вассалов, для своего мужа»… — Аюль повторяла это очень часто, но я никак не могла пересилить себя, надеть ярморочную маску, и растянуть губы, как это делала умми Исадиэль.       Нейридиэль вскрикнула, видимо больно уколов палец. Будущая императрица с укором взглянула на неё.       — Вам стоит быть сдержаннее, принцесса.       Сестра, обычно такая вспыльчивая, на этот раз виновато склонила голову и извинилась, однако в её взгляде была небывалая холодность. Хоть и губы её улыбались, как и положено принцессе, за маской доброжелательности прятались все прочие эмоции. Я невольно поёжилась, чувствуя себя неуютно — Нейрид ведь тоже будущая императрица. Может её злило, что она займёт это место ещё не скоро? Но, тем не менее, сестра не выказала неуважения. — Милая Исабель, передай мне вина, в горле совсем пересохло, — на секунду мне показалось, что Дамириэль стал ещё более женственным.       Но всё же, это была женщина, просто очень похожая на него. Я забыла обо всём на свете, и просто таращилась на неё. Жрец иногда рассказывал о своей матери, всегда упоминая о ней в прошедшем времени. Я видела её лишь раз, несколько лет назад, и пребывала в полной уверенности, что она уже давно умерла. Затаив дыхание, я наблюдала за ней, совсем позабыв о шитье. Она была такая хрупкая, с белой, почти прозрачной кожей, а её руки были похожи на тонкие прутья. Женщина наполнила бокал вином и подала его умми Исадиэль, раболепно согнув спину в низком поклоне.       — В чём дело, милая Амариаэль, неужто ты ленишься, пока остальные работают?       — Простите, матушка! — Я поздно спохватилась, и умми, скорее всего, заметила, как я разглядывала рабыню.       — Вернись к работе, — ласково молвила невеста отца и продолжила тихую беседу с Регенвидэль.       Мне так хотелось посмотреть на эту женщину поближе. На ту, которую Викариэль называл не иначе, как пленной рабыней. В ней не было того горделивого достоинства, которое струилось в жилах умми; скованные движения, опущенные глаза, неуверенные жесты — она, словно была не наложницей императора, а обычной служанкой, которая сливается с дворцовыми стенами, несмотря на своё красивое лицо.       Я больше не могла смотреть на неё, боясь недовольства будущей императрицы. Это странное, гнетущее чувство, словно меня придавили чем-то тяжёлым. Мне хотелось раствориться в воздухе, просто исчезнуть раз и навсегда. Теперь я поняла то, о чём говорила мне жрица Эды, как она различает, кто принадлежит к императорской семье, и кто находится вне её. И я тоже была тенью. Я могла пройти по коридорам, и слуги бы кланялись мне, но я сливалась со стенами, оставаясь такой же незамеченной. Жила, словно меня и не было на этом свете. Словно если бы я перешагнула порог своих покоев, проклятье, о котором всё время твердили суеверные рабы, окутало бы меня с головы до ног, подобно плотному покрывалу.       Сердце так быстро стучало, словно хотело вырваться из груди. Я ненавидела в ту минуту всех: Дамира, его мать, новую императрицу, но больше всего я ненавидела саму себя. Я задыхалась, мне внезапно захотелось закричать, набрать воздуха и завыть, запрокинув голову. Но я продолжала молча сшивать ткани, ненавидя себя всё больше и больше…

***

      На утро дождь так и не прекратился. Ступни, в лёгких туфлях, совсем окоченели от холода. Император выезжал с рассветом, но солнца в это утро, так никто и не увидел. Ветер пронизывал до костей, раздувая полы легкого платья, забираясь под него. Но церемонию проводов императора на ратные дела, не отменили.       Несмотря на холод и дрожь, бьющуюся в теле, я не съёжилась, не согнулась. Стояла, выпрямив спину, слушая молитвы жрецов, взывающих к богам, моливших их даровать императору удачу. Неужели боги с самого начала против этой войны? Дождь и ветер — плохие союзники на поле боя…       — Правь мудро от моего имени, не запятнай честь нашего рода, — последние слова императора были обращены к Викариэлю, которому приходилось ещё хуже.       Женщины хотя бы стояли под навесом, ему же, приходилось ждать, пока процессия покинет дворец, под проливным дождём. Если он мог вынести подобное испытание, то и я могла. Я не слабее его. Не слабее!       Промокшее платье неприятно липло к телу, в туфлях уже было полно воды, но я так и стояла, не шевельнувшись.       Регенвидель, обычно неприветливая со мной, в этот раз стояла так близко, едва не наваливаясь на меня. У меня самой зуб на зуб не попадал, я не слушала песнопения жрецов, терзаемая лишь одним желанием — хоть немного согреться.       Но когда стража затворила ворота, я не смогла сдвинуться с места; окоченевшие ноги не желали слушаться. Реген обняла себя руками, дрожа всем телом то ли от холода, то ли от сурового вида Викариэля, который направлялся к нам.       — Я не могу пошевелиться, помоги мне! — её губы тоже дрожали, она протянула было руку, пытаясь ухватить Вика за рукав, но тут же опустила её.       — Ты принцесса. Тебе придётся не раз проходить через подобное. Найди в себе силы и достоинство, и не прибегай к чужой помощи, — взгляд его горящих глаз обжигал. С тёмных волос стекала вода, но брат, казалось, не замечал этого. Он прошёл мимо, лишь на секунду остановившись, чтобы бросить небрежно:        — Аэль, вели служанкам подать тебе сухую одежду, и приходи в библиотеку. Тебя ждёт много работы.

***

      — Надо разогнать кровь, тогда вы сразу согреетесь, — Хьёя принялась натирать мои ступни, которые я давно перестала их чувствовать, и едва не опозорила себя, чуть не упав на ступеньках дворца, запутавшись в мокром подоле платья.       — Я велю рабам приготовить для вас баню.       — Не нужно. Подай мне платье, последнее, присланное дедом, и браслеты с рубинами.       — Но принцесса, вам рискуете подхватить хворь…       — Я надеюсь, ты не собираешься со мной спорить?       — Это Викариэль призвал вас? Разве он не видел, в каком вы состоянии?       — Он видел и прекрасно дал понять, как он относится к слабым… — «…таким, как Реген,» так хотелось добавить, но я не стала.       Платье, присланное с севера, было из грубой ткани, без вышивки, тёмно-серое, но тёплое. Медь хорошо сочеталась с ним.       — Вы похожи на северянку, госпожа, — улыбнулась Хьёя, — И не только из-за платья. Издревле королевы Нархольда были сильными, не изнеженными женщинами. Теперь, когда вы стали взрослее, холодная кровь наших земель говорит в вас ещё громче.       — Ты знакома с нынешней королевой? — у меня в горле пересыхало, когда я вспоминала слова Дамира.       Марна «Бесстрашная» скоро приедет знакомиться со мной. Что она скажет? Отвернётся ли? Брезгливо подожмёт губы, как императрица Фландилии, или безразлично взглянет на меня холодными глазами, сдержанно поприветствовав? Я решила для себя: как бы меня не встретили, я не опущу голову и не согну плечи. Я не буду кланяться королеве, сгибая спину, подобно матери Дамириэля. Если я принцесса, то я постараюсь ей стать.       — Я видела её несколько раз. Простите, принцесса, но я ничего не могу рассказать вам о ней. Мы с Хьёром были слугами в замке покойного короля Хлёдвига. Я была приставлена к госпоже Айе, одной из младших дочерей короля, Хьёр же, обучался вместе с воинами, поэтому видела я Великую Марну только если прислуживала за столом.       — Великую?       — «Великая» или «Великий» — это своеобразный титул на севере. Он даётся тому, кто должен следующим наследовать корону.       — Как мне следует к ней обращаться? Госпожа королева? Светлейшая Марна?       — Ваше величество. В неофициальной обстановке вам разрешено звать её тётушкой. Но это только в том случае, если она сама позволит подобные вольности. Тогда можете считать, что она признала в вас свою кровь и открывает ворота севера. Не волнуйтесь, северяне чтут кровные узы, для них семья играет очень важную роль. И относятся они с теплом даже к внебрачным детям. Рассказывают, что трон несколько раз даже занимали бастарды королей.       Невольно вспомнился Дамир:«Ты мне не сестра. Вы — не моя семья». Что было бы, если бы отец его признал? ***       — Надо выслать вооружённый отряд, проверить, что случилось. И ты его возглавишь.       — При всем уважении, мой принц, я совсем не сведущ в таких делах, — в библиотеке Дамир о чём-то спорил с Викариэлем.       Я хотела было уйти, но Вик жестом остановил меня.       — С тем же успехом вы можете послать туда вашу сестру.       — И пошлю, если сочту, что она в силах справиться, — ожесточённо ответил Викариэль, не поворачивая ко мне головы, — Сейчас я твой повелитель, и ты исполняешь мои приказы.       — Вы меня на смерть посылаете? — я отчётливо слышала, как в голосе Дамира клокотала ярость.       Он пытался спорить с братом, но уже заранее знал, что ему придётся идти туда, куда его посылал Викариэль.       — С чего мне желать смерти какому-то жрецу? Я даю тебе шанс помочь людям Аклогонии, а ты его отвергаешь, и я начинаю невольно задаваться вопросом: так ли ты предан стране и государству, как говоришь?       — Разве я чем-то пошатнул ваше доверие? Я просто пытаюсь открыть вам глаза — я не гожусь для подобного задания. Почему бы вам не отправить кого-то другого, более опытного и умудрённого годами?       — Потому что все опытные и умудрённые годами ушли вслед за императором. Я надеюсь, ты закончил мне перечить, и, наконец, начнёшь подготовку?       — Слушаюсь, светлейший принц, — сквозь зубы процедил Дамир.       — Оставь нас с сестрой наедине.       Дамир вышел, взметнув полами своего одеяния, оставив нас совсем одних в огромной библиотеке.       — Куда вы его отправили?       Дамир упомянул в их разговоре, что Викариэль посылает его на смерть. Вооруженный отряд… Сердце колыхнулось, неприятно сжавшись, в дурном ожидании. Зачем Викариэлю посылать именно Дамириэля? А что, если он вернётся таким же, как обезумевший племянник генерала Морица?       — Ты так трогательно беспокоишься о своём жреце. Словно его нянечка. Ничего такого, с чем бы он не справился. Во дворец так и не доставили сундуки с подарками для будущей императрицы. От него всего-то и требуется, что проверить, куда они делись. Я даже дал ему людей из собственной стражи. Довольно ему уже отлеживать бока, да забивать тебе голову всякими глупостями. Пусть немного побудет за пределами столицы, что-то засиделся он в стенах дворца в последнее время.       — Но Дамир сказал, что это может быть опасно.       — Может, — усмехнулся Викариэль, — В том случае, если, к примеру, разбойники положили глаз на ценный груз, и решили его присвоить себе. Тогда ему придётся на деле показать, что он из себя стоит. Этот жрец умеет красиво говорить, но с опасностью он столкнулся лишь раз по-настоящему, когда мы загоняли некого заморского принца, — Сердце подпрыгнуло в груди, — И то он умудрился провалить дело. Если он так стремится стать частью нашей семьи…       — Он не стремится ей стать, — Дамир всегда всячески отрицал своё имя.       — На словах. На деле же… На деле… Даже я не знаю, чего он хочет, к чему стремится, и что задумал. Я хочу дать тебе один совет: не приближай этого жреца к себе ещё больше. Ради своих прихотей он может погубить тебя…       — То же самое он сказал мне о вас, — не стоило мне говорить брату этих слов. Не стоило…