Несмотря ни на что

Я смотрю в землю, стараясь не замечать тихих смешков позади. Саске с нашим принцем чудно сговорились и теперь вовсю болтают, и мне кажется, что они вот-вот начнут тыкать в меня пальцами. Я смотрю вниз. Твёрдая земля сменяется рассыпчатым жёлтым песком, в котором увязают ботинки. Все мы перебираемся на верблюдов. Моё животное норовит меня лизнуть своим шершавым языком. И... может, мне снова кажется, но именно в этот момент сзади раздаётся особенно громкое хихиканье. Я подтягиваю поводья и чувствую, как морщусь. Кажется, что спина просто горит от чьих-то взглядов. Ино протягивает мне лёгкий светлый плащ и сама надевает точно такой же. С нас градом катится пот и даже оживлённый разговор сзади стопорится, а потом и вовсе прекращается. Солнце печёт головы, глаза слепят его лучи, проникающие даже сквозь плащи. Ветер задувает песок во все щели. Я боюсь даже открывать рот, потому что туда тут же набьётся горсть скрипящих на зубах песчинок. Один раз я зевнула и потом целый час отплёвывалась - приятного мало. И заняться в пустыне нечем. Ещё в деревне я нарвала побольше свежих листьев, чтобы тренироваться резать их чакрой ветра, но запас уже кончился. Я разбрасываю за собой последние обрывки зелёных листочков. В кармане ещё куча сухих, но это совсем не то, их куда легче разрезать, они рассыпаются от одного прикосновения. Я засовываю руку в карман, чтобы ещё раз проверить наличие чего-нибудь, пригодного для тренировок. Там, среди трухи, я нащупываю клочок надрезанной бумаги. А в другом кармане - скомканное письмо отца. Я вытаскиваю его и кладу на ладонь. Мне так хочется покромсать этот длинный белый лист на множество полосок... чтобы чёрные строчки чернил рассыпались и чтобы я уже никогда не смогла прочитать всю ту ложь, что там написана. Я аккуратно и педантично расправляю бумагу и поудобнее устраиваю её на ладони, придерживая другой рукой, чтобы не сдул ветер. Я прищуриваю глаза и представляю, как письмо вдоль и поперёк разрезают острые невидимые лезвия. Мои брови хмурятся, когда возникает один воздушный пучок воздуха. Он быстро-быстро крутится вокруг своей оси и двигается прямо по поверхности бумаги. Лист распадается на две части, я немного улыбаюсь. Я могу весь его изрезать и выместить на нём своё недовольство и раздражение. Я снова сосредотачиваюсь, мои брови хмурятся и на листе бумаги появляется второй воздушный пучок. Он раскручивается до нужной скорости и пролетает поперёк листа. На моей ладони лежат уже четыре куска, а я распаляюсь. Мне становится жарко, душно, ещё горячее, чем было до того. Словно весь жар пустыни сконцентрировался в одной единственной точке, где я нахожусь. И этот жар подгоняет меня, пот испаряется со лба раньше, чем успевает скатиться по скулам... Когда я прихожу в себя, на моих ладонях горсть белой бумаги. Я держу её перед собой и кусочки сыпятся сквозь пальцы, лёгкий ветерок подхватывает их в падении и разносит в стороны. Я сжимаю оставшиеся клочки и снова засовываю в карманы. У меня там уже настоящая помойка. Двадцать два дня осталось. По мне снова пробегает холодок, я разминаю затёкшие плечи и жду чего-то. Не знаю... может, чуда? В пустыне чудом считается колодец с водой. Сейчас поблизости нет даже его. Мы идём уже полдня. Теперь все разговоры окончательно прекратились. Мы сходим с ума от жары, надеясь спрятаться в тени деревьев... Но и деревьев здесь нет, одни только бесконечные барханы. Работодатель что-то кричит из своей повозки. Так мы и продвигаемся - то идём, то тормозим и выслушиваем дурацкие приказы. Этот парень и не различает своих защитников - наша команда расселась по верблюдам и на нас белые плащи - эдакие холмики. Попробуй пойми, кто есть кто. Красное солнце заходит за горизонт, и мы в спешке устраиваем лагерь, всячески утепляемся и разводим большой костёр, потому что ночами в пустыне холодно. Нашего работодателя зовут Йуудай, заковыристое имечко и совсем не подходит такому раздолбаю, как он. Оно значит "Великий герой". Саске дышит на костёр огнём, и во все стороны сыплются искры. Ли бегает вокруг с какими-то коробками, и мне приходится уворачиваться и отходить в сторону. Наконец я нахожу себе спокойное место в уголке и усаживаюсь. Здесь тень, меня никто не замечает. И я спокойно предаюсь своим невесёлым мыслям. - Детка, и что ты здесь сидишь? - поток мыслей прерывается, я смотрю снизу вверх на разодетого в пух и прах человека. На моём лице волей-неволей появляется раздражение, я вспоминаю утреннюю встречу. И я скалюсь. Да, и он видит это! - Ох, какие мы злобные, - протягивает и уходит туда, откуда пришёл. Я повела себя так грубо! Со мной это впервые. Я начинаю доставать из карманов обрывки отцовского письма и рвать их на ещё более мелкие кусочки. И тут меня снова прерывают. - Закончила играть? - спрашивает Саске. Мои руки останавливаются. Да какие уж тут игры. - Раз ты освоила этот урок, пойдём дальше, - я неосознанно киваю. - Покажи-ка мне свои ножи. Я достаю их и раскладываю на коленях, а он смотрит с видом профессионала и комментирует. - Нет-нет... материал не тот, что нужно, - я знаю, что лучше тренироваться пропускать чакру по специальным клинкам, но таких у меня нет... И Саске тоже задумывается. А потом выдёргивает свой меч из ножен и кидает мне его плашмя, спасибо хоть, что не лезвием вниз. Я ловлю его в полёте и держу, словно клинок раскалён докрасна. - На, тренируйся. - Я окликаю Саске, но он не реагирует. Ты что? Я не знаю, что делать! Он оставляет мне свой меч и куда-то уходит, а если я вдруг... И тут он снова оказывается передо мной и начинает говорить: - А знаешь что, не хочу оставлять тебя наедине со своим мечом. Вдруг ты его разломаешь, - я только хлопаю глазами и молчу. Что он тут разбегался? Всё это очень странно... И особенно то, что он возвращается и вдруг берётся меня учить. - Что расселась? Вставай, - он упирается рукой в бедро и ждёт. Секунду я сижу и соображаю, а потом вскакиваю. Я уже так удивлена, что дальше просто некуда. Его глаза сверкают отсветами от костра, он разворачивается ко мне спиной и шагает куда-то. А я тащу вслед за ним его меч. Мы уже прилично отошли от палаток и от костра, здесь царит красноватый полумрак, но для наших глаз света достаточно. Я включаю бьякуган, глаза Саске вспыхивают красным, и он разминает шею. Он берёт меч за рукоятку, держит параллельно земле и поворачивает его так, чтобы мне было видно. - Следи за тем, что я делаю, - он слегка прищуривает глаза, и чакра из тела по его руке переходит в меч. Делает он это нарочито медленно, чтобы я всё рассмотрела. Лезвие слегка блестит, Саске выдыхает, и вспыхивает белая молния. - Я ей обездвиживаю противника и поджигаю. Ветром ты можешь затачивать лезвие и порезать им что угодно. Я киваю и спрашиваю, как удлинять меч. - Это тебе пока рано. Меня раздирает любопытство. И я вспоминаю, как впервые увидела его тренировку. Тогда он воспламенил меч на расстоянии. - Это просто, - пожимает плечами Саске, - перекачиваешь туда чакру и потом управляешь ей. Вовсе это не просто. Чертовски сложно сохранить чакру рядом со своим телом... А сохранить её в мече, пусть даже из какого угодно волшебного материала - совершенно невозможно. Почти невыполнимо для подавляющего большинства людей. Саске суёт мне в руки меч. Я снова ловлю его в полёте, потому что он выскальзывает из моих рук. - Смотри не сломай, - ухмыляется он, - ну, действуй. Легче сказать, чем сделать. Я скачиваю чакру через руку, кисть - в рукоятку и лезвие. Оно чертовски длинное, и на лбу выступает пот от напряжения. Я вцепляюсь обеими руками в меч, руки трясутся. - Давай, давай... - бормочет Саске. Я кривлюсь. Я и так напряжена, а тут ещё кто-то встревает со своими ненужными комментариями. Замолчи! - А теперь делай всё как с бумагой, представь... - моя чакра заполняет лезвие до конца, я облизываю губы и представляю, как кромка меча разрезает огромный валун. Лезвие светится синевой, капелька пота скатывается со лба на щёку. Я вглядываюсь в лезвие и боюсь даже двигаться. Саске опять идёт куда-то вбок и машет мне рукой, чтобы шла за ним. Он доходит до большого плоского валуна - за ним ещё небольшая гора наваленных друг на друга камней. Саске гостеприимно разводит руки в стороны и с ухмылкой говорит: - Ну, и чего мы ждём? Я снова корчу кислую мину, но не говорю всё, что приходит в этот момент в голову. Я подхожу к камню, аккуратно держа меч взмокшими руками. Лезвие должно войти в него, как нож в талое масло, я заношу его над головой... И не удерживаю в руках. Ладони трясутся, когда меч летит вертикально вниз. Я держу перед собой взмокшие ладони и смотрю на меч, который разом вошёл в камень плотно, под самую рукоять. Из моего рта вылетает ругательство.