Ученик палача-2

      Терпкое вино согревало, слегка пощипывая язык и горло, вливаясь внутрь и растекаясь мягкой волной по членам. Джанно сидел, укутавшись в теплый плащ из овечьей шерсти, в фамильном кресле Буассе. Он наконец понял всю прелесть этого кресла, которое так привлекало нежданных гостей: оно было создано, чтобы равномерным покачиванием вперед и назад успокаивать, отрешать от суетных мыслей, одаривая спокойным сном.       Но желанные грезы так и не приходили, наоборот, раненый бок тупо побаливал, а в памяти всплывали страшные картины: занесенного над головой ножа, чужих ногтей, царапающих пол, ошмётков живой плоти, вываливающихся в лужу крови, и еще сочащихся кровью букв, слагающих слово «еретик». Были и другие, из сна про демона. Просто разум, защищаясь, обратил пытки, которым его подвергли инквизиторы, в более понятную форму — страдания грешника в Аду. И единственном светлым пятном в этом пугающем черном вихре, которым представлялась вся прошлая жизнь, были эти четыре месяца, проведенные в Совьяне до встречи с Жаком Тренкавелем. И это время уже никогда не удастся вернуть назад. Можно, конечно, остаться, никто не гонит, но каждый вздох теперь будет омрачаться воспоминаниями прошлых двух дней и страхом, что неизвестный убийца вновь явит свой дьявольский лик и уже не промахнётся.       Будущее, связанное с Михаэлисом, пугало не меньше. Оно значило подчинение и утрату права выбирать. Хотя выбор уже давно был сделан, но Джанно не мог окончательно понять, какую цену придется заплатить за то, чтобы получить защиту и измениться: из наёмного работника в деревне стать полноправным горожанином. Статус «civitas», в отличие от «habitant», давал принадлежность к большой семье, общине, голос на совете или в ремесленном братстве, возможность получить выборную должность, построить дом. Конечно, речь о «civitas» пока не шла, да и Михаэлис сам нездешний, но его влияние на жизнь города огромно, как и у Обертана Николя. И эти двое согласны ему, безродному, помочь.       «А я еще размышляю, stupido! Ох, забыл, что собирался коровник утеплить». Он нервно рассмеялся, но по щеке скатилась слеза, потом еще одна. Он прикусил палец, чтобы болью вернуть себя в сознание, не понимая, что происходит. Просто хотелось плакать, и он дал себе волю, позволив слезам смыть всё то, что не мог высказать.       Михаэлис проснулся поздно ночью, вышел во двор до ближайшего куста, разбудил Джанно, прикорнувшего на стуле возле очага, молча съел приготовленную похлёбку, еле разлепляя веки, и опять исчез в темноте комнаты, завалившись спать.       — Он у нас лучший лекарь! С Господом на «ты» разговаривает, и епископ его любит, — саркастически произнес Джанно, обращаясь к ночным мотылькам, облепившим лампу. — Он сильный. Всем склониться и изобразить почитание. Ну, что? Опять я дурак, — на этот раз он ухватил взглядом убывающий серп луны и допил вино из кружки. — И не достоин пыль с его башмаков слизывать? — он в отчаянии опустил голову на стол и опять разрыдался.       — Эк тебя отпустило! Наконец-то! — услышал он знакомый голос позади себя. — А я-то думаю, когда же?       — Что отпустило? — Джанно вздрогнул всем телом от такого неожиданного вторжения, но, охваченный стыдом, боялся поднять голову и повернуться, показать свои покрасневшие глаза. Весь хмель сразу из головы выветрился.       — Ты же не солдат, чтобы спокойно смотреть на смертоубийство, когда на тебя еще с ножом лезут! — Михаэлис положил руки на спинку стула и с силой развернул к себе лицом вместе со стулом. — Запомни: то, что произошло, уже в прошлом. И больше не повторится. То, что ты плачешь, это хорошо. Вот если бы ты мне сейчас глупо улыбался, то я бы решил, что ты сошел с ума. Или сидел бы без движения, тоже плохо… Ну, теперь подними свои прекрасные глаза и посмотри на меня.       Джанно поднял голову и с надеждой поглядел на Михаэлиса. Тот дунул ему в лицо, осушая слезы, а потом заговорщицки склонился и прошептал в ухо:       — Давай пойдем спать, а заодно вместе сочиним какое-нибудь гадкое послание этому Тренкавелю, чтобы ему больше не спалось спокойно!       Наутро в Совьяне появилась веселая и довольная Петрона. Оказывается, она не только помогала эти дни Стефанусу за тюрьмой следить, но и вдоволь наобщалась с собственной дочерью, которую обещали выпустить к Рождеству.       Жаку Тренкавелю, который скрывался где-то в Безье, было оставлено устное послание. А письменно вырезано на доске рядом с входной дверью, что ежели он будет упорствовать в своих желаниях еще раз увидеть Джанно, то в тюрьме Агда его будут с нетерпением ждать. Ему также предлагались отдельная камера и тесное знакомство с богатым пыточным арсеналом.       Провожали долго и шумно, всей деревней. Конечно! Ведь «их Жан» теперь поедет в город и станет работать при городском совете. Попрощаться, обнять и расцеловать вышли все — от мала до велика. Соседи даже своего старого деда вынесли из дома на руках, чтобы тот сказал напутственные слова. Джанно был немного смущен таким вниманием, но счастлив.       Для перевозки Джанно в Агд был нанят крытый возок, так что до темноты они уже добрались до места.       — С возвращением! — крепко обнял его Стефанус и куда-то увел Михаэлиса. Джанно вышел в центр двора, присел рядом с колодцем на знакомый табурет, поднял голову, вглядываясь в темнеющее небо, на котором появились первые звезды. Чувство было странным, будто и не было долгого лета, а прошел всего лишь день. Очень спокойный, а потом наступит ночь и день, который будет таким же полным тихой радости, как и этот, что он сейчас провожает.       Краем уха он услышал, как Михаэлис попрощался со своим помощником и запер за ним дверь на все засовы. Джанно повернул голову, палач уже стоял под портиком, прислонившись к колонне, и тоже рассматривал небо. Юноша улыбнулся и приглашающе кивнул головой. Михаэлис протянул ему кувшин с вином:       — Подарок от Стефануса, выпей за свое возвращение!       В тот вечер Джанно узнал, что звезды не прикреплены к небосводу, а свободно путешествуют по небу, и что не солнце с луной вращаются вокруг, а земная твердь вращается вокруг солнца.       — Но это — ересь, — назидательно предупредил Михаэлис, сидя с ногами на широком бортике колодца, рискуя сорваться вниз, — так только неверные рассуждают. Кому скажешь, не поверят, сожгут или распнут.       — А ты не боишься, что тебя обвинят в распространении ереси?       — Не боюсь! — с улыбкой ответил Михаэлис, принимая в руки кувшин и делая глоток вина. — Я ее не распространяю, а осуждаю: слышишь, что проклятые еретики придумали…       — А как же со всем остальным? — шепотом спросил Джанно. — Разве не молитва или гостия являются по своей сути лучшими лекарствами?       — В лечении они никогда не помешают, — убежденно ответствовал Михаэлис, отдавая ему обратно кувшин, — особенно если ты еще освященной воды в отвар добавишь. Просто держи в голове, что лекарь, как и священник, действует только по воле Всевышнего. Он как проводник духовной силы и благодати. И если Бог захочет, чтобы человек умер, то он просто не даст лекарю своего благоволения.       — А ты? Можешь просить в молитвах за чужую душу, чтобы смерть отступила? Господь прислушивается к тебе? — продолжил допытываться Джанно.       — Могу. И мне удается его убедить почти всегда… — он замолчал и с грустно вздохнул. — Я только роды не люблю принимать. Держишь младенчика на руках, он у тебя розовеет, начинает дышать, кричит, глазки открывает и на тебя смотрит… Ты радуешься, что вот, новый человек родился для этого мира, чистая душа… такое трепетное чувство! А потом узнаешь, через день, неделю или месяц, что он помер. И не знаешь, спрашиваешь безответно: в чем же воля была Твоя? — голос Михаэлиса задрожал, он запнулся, стараясь проглотить колючий комок, застрявший в горле. — Пошли устраиваться. А то хорошо сидим, только вина уже не хватает, — он повертел в руках пустой кувшин.       Они зажгли лампы и поднялись на верхний этаж. Комната, где спал Джанно во время своего пребывания в Агде, была где-то посередине коридора, но Михаэлис подвел его к двери другой комнаты, в торце. Она располагалась над охранницкой. Их разделял только низкий первый этаж. Глухой стеной она граничила с верхним ярусом комнаты дознаний.       — Это самая тёплая комната, — объяснил Михаэлис, вставляя ключ в замочную скважину, — в стене проходит труба очага, который находится в подвале, у стражников. Теплый воздух поднимается вверх, обогревая пыточную с одной стороны, а с другой — часть коридора первого этажа и эту комнату. Труба выходит над нами, на крыше. И, конечно, — он открыл дверь, пропуская Джанно внутрь, — я здесь живу!       Неясный свет лампад выхватывал из темноты очертания разных предметов. Два окна, закрытые ставнями, выходили на обе стороны здания: на улицу и в тюремный двор, под ними стояло по скамье. Посередине — большая и низкая кровать под плотным балдахином. Слева от нее — несколько сундуков, поставленных друг на друга, на стене возле окна крепились полки, заваленные всякими диковинными вещами. Справа стоял стол с несколькими стульями, на нём лежали книги, пергамент, стояло множество закрытых пробками глиняных горшков разного размера. В углу рядом со входом располагалась кованая стойка-треножник, предназначенная для умывания: посередине в пазах вставлен медный таз, а над ним на крюке висел железный котелок, в котором грели воду или варили пищу.       — Богатство-то какое! — воскликнул Джанно, разглядывая на кровати тонкие простыни, расшитые узором покрывало и подушки. Занавеси на балдахине были тоже украшены витиеватой бахромой и кистями. — Даже боюсь прикасаться, чтобы не помять какой-нибудь узорчик. И ты вот на этом каждую ночь спишь? — Он наморщил лоб и с деланным подозрением посмотрел на Михаэлиса.       — Отчего же себя, такого любимого, не побаловать? — весело отозвался тот, наливая воду из котелка в медный таз. — А еще я мыться люблю. На моей родине купальня в каждом доме есть. И от тебя буду того же требовать. Ну, это ты уже сам знаешь… — он опустил в воду кусок чистой материи. — А ты теперь решай — здесь останешься или пойдешь к себе ночевать.       — Вот так прямо в холодную ночь выгоняешь? — вскинулся на него Джанно, и почувствовал, как в нем просыпается «флорентийская шлюха». Эта язва точно себя в обиду никогда не даст! — А сам в теплой постельке? Неужто с любимой плёточкой в обнимку [1]?       — Я тебя пока даже пальцем трогать не хочу! — непонимающе откликнулся Михаэлис. — Я только…       — А когда захочешь? — с любопытством поинтересовался Джанно. — Я тут подумал, раз мы будем с тобой спать в одной постели, тесно прижавшись, как долго ты сможешь себя сдерживать?       — А ты себя? — Михаэлис подошел к нему вплотную. — Я не понимаю, ты чего добиваешься? Опять соблазняешь? Весело тебе?       — Мне тебя губами приласкать тоже нельзя?       — Нет, ты животом дышать будешь.       — И что же мне теперь делать, раз я такой весь больной? В одиночестве яйца себе морозить и дыханием согреваться?       Михаэлис расхохотался, поняв, наконец, мысль Джанно:       — Дурак! Я только хотел предложить тюфяк твой сюда перенести. А ты уже всеми своими мыслями в мою кровать залез. И кто из нас более несдержанный в страстях? По чьей спине плётка плачет?       Джанно нахмурился, досадуя на собственную глупость и ругая «флорентийскую шлюху» последними словами:       — Выходит, что по моей…       Михаэлис склонил голову на бок, насмешливо его разглядывая:       — С удовольствием выполню твоё пожелание, но потом, как твёрдый шрам появится.       Он сходил за тюфяком и принес одеяло, обустроил для Джанно ложе на полу между своей кроватью и столом.       Джанно, стоявший столбом рядом со входом и выполнявший функцию держателя лампы, с нескрываемым удовольствием наблюдал, как мужчина, раздевшись донага, начал обтираться мокрой тряпицей, и почувствовал, как его собственное тело отзывается появившейся теплотой в паху:       — Меня так же сможешь?       Михаэлис замер на мгновение, сначала оценивающе посмотрел на юношу, потом на свой слегка возбуждённый член:       — Опять испытываешь? Подними камизу, я тебе живот оботру и хватит на сегодня.       Джанно опустил лампу на пол и задрал рубашку, с любопытством наблюдая, как меняется выражение лица Михаэлиса: становится более сосредоточенным, будто палач забывает о собственных чувствах и пытливо начинает погружать свой разум в тайную науку врачевания, исследуя рану:       — Через день уберу нитки, — он омыл живот юноши водой, потом снял с полки сосуд из толстого стекла, немного вылил из него прозрачной жидкости с резким запахом [2] на тряпицу и протёр затягивающийся рубец на ране и нити, которые стягивали его по бокам. Джанно поморщился: так пахло дыхание людей, которые слишком часто пили крепкий эль. На живот опять была наложена стягивающая повязка.       Джанно еще долго, не смыкая глаз, лежал в полутьме, прислушиваясь к равномерному дыханию Михаэлиса над своей головой и набираясь мужества. Когда же лампада уже была готова погаснуть, осторожно поднялся, завернувшись в одеяло, обогнул кровать, забираясь на нее позади спящего на левом боку мужчины. Прикорнул рядом, немного потянулся к нему, вдыхая запах его кожи, наслаждаясь близостью, улыбнулся, поворачиваясь на спину, наполнив радостным волнением свою душу и тело, и спокойно отправился в мир светлых грёз.