Ученик палача-2

      Звон колокола собора святого Этьена будил спящий город каждое утро. Джанно и Михаэлис проснулись одновременно, поскольку этот звук уже был привычным знаком начала дня. Палач недовольно заворчал, обнаружив, что спал, уткнувшись юноше в плечо, приобнимая поперек груди, но, встретив его довольную ухмылку, решил для себя, что «оно и к лучшему»:       — Вставай уже! Приступай к работе! Стефанус еще две недели тут: поможет, чтобы ты не таскал тяжести, — и опять закрыл глаза, проваливаясь в сон и давая свободу действий.       Михаэлис, как и городской судья, нотарий и прочие небожители Агда, начинал свой день только через час, со следующим ударом колокола.       Джанно же за это время должен был одеться, умыться, спуститься в охранницкую, развести огонь в очаге, отпереть дверь и принять у представителя братства булочников вчерашний хлеб, у зеленщика то, что уже нельзя было продать на рынке честным горожанам, и приготовить утреннюю похлёбку для заключённых. Потом появился Стефанус, натаскал воды из колодца.       После каждого городского празднества народу в тюрьме прибавлялось: сами горожане и гости отдыхали с душой и не сильно расстраивались, когда городская стража предлагала особо разбуянившимся провести ночь в холодной камере. С приходящей осенью в город потянулись и преступники всех мастей: весной и летом эти люди вполне честно работали в деревнях, потом, по мере того как полученные деньги растекались на выпивку, азартные игры и шлюх, начинали искать более лёгкой наживы. Днем они облепляли церковные паперти или срезали кошельки у зазевавшихся прохожих на городских рынках, а ночью караулили загулявших и подвыпивших жителей в узких проулках. Иногда они сознательно шли в руки городской стражи, чтобы провести ночь не на улице, а под тюремной крышей, да еще и получить бесплатную похлёбку. Провинившихся секли плетьми, а потом отпускали на все четыре стороны, указав направление до городских ворот, но потом снова ловили.       Из-за всех этих бродяг у Джанно было полно работы, да и комната дознаний не пустовала: там Михаэлис исполнял наказания по решению городского судьи.       Теперь в обязанности Джанно вменялось ежедневное посещение здания суда, где, выслушав доклад о прошедшей ночи от дежурного главы городской стражи, судья, если дело было достаточно ясным, кратко надиктовывал свои решения — имя, обвинение, наказание. Потом этот манускрипт доставлялся в комнату дознаний Обертану Николя, где уже по известному шаблону устно вынесенные приговоры записывались и учитывались в расходах казны. В противовес им записывались и доходы, поскольку за своё спокойствие горожане охотно платили, да и денежные штрафы были нередким приговором для тех, кто не хотел подставлять свою спину под плеть или розги.       В первый день было тяжело: Михаэлис сам нервничал, тревожно поглядывая на Джанно, поскольку производимые действия были для того в новинку: палач с помощью стражников задирал камизу осуждённого на голову, давал ему в зубы деревянную палку, насаживал за связанные руки на потолочный крюк, закреплял расставленные ноги в специальных колодках и выводил багровые узоры на спине.       После первой экзекуции Михаэлис подошел к побледневшему Джанно и, склонившись, прошептал на ухо: «Представь, что это Жак Тренкавель!». Сразу стало легче. А через несколько дней, когда нотарий совсем самоустранился, решив, что его новый помощник вполне самостоятельно справится с этими хлопотными делами, Михаэлис начал вслух объяснять свои действия, рассказывая, как правильно нужно держать в руках плеть и наносить удары. А еще через неделю такого тесного общения в комнате дознаний: писарь, палач, осужденный и скучающий стражник на табурете у входа, Джанно начал замечать, что обстановка накаляется. Михаэлис не сводил с него глаз, механически выполняя свою работу, при этом выпирающий гульфик явно указывал на то, что палач получает удовольствие. После того, как стражник увёл осуждённого и они остались наедине, Джанно притянул к себе Михаэлиса за одежду и гневно спросил:       — Ты кого представляешь на его месте? — он кивнул в сторону потолка с висящим крюком. — Меня?       — А если и тебя? — ничуть не смутившись, ответил палач. — То что? Помечтать уже не могу?       — Хочешь меня высечь вот так, до крови? А кто же мне каждый вечер перед сном поёт про «дорогое сокровище» и обнимает? Я не понимаю!       Михаэлис заставил его убрать пальцы, сжимающие одежду, и усадил перед собой на стул:       — Жан, ты сводишь меня с ума, но я не могу зайти в наших отношениях дальше объятий и скромных поцелуев. Использовать плеть ты мне запретил. Как еще мне успокоить дрожь и распалённую страсть в собственном теле? Я тебе уже объяснял, что зов собственной плоти могу удовлетворять только особыми способами. Ты согласился, я терпеливо жду, хотя еле сдерживаюсь. В чём сейчас ты меня упрекаешь?       Джанно нахмурился:       — Вот так бить плетьми: это жестоко! Это наказание, а не наслаждение. Будто я чем-то провинился: как вор или насильник.       — Господи, дай мне терпения! — Михаэлис возвел глаза к потолку. — Жан, ты опять всё странно переворачиваешь: я не собираюсь проявлять к тебе жестокость. Ну, возьмём, к примеру, твой бредовый сон, который ты мне рассказывал, где тебя насилует демон. Ты его просмотрел и получил наслаждение. Но это же не значит, что ты при реальной встрече с демоном возжелаешь, чтобы он тебя оттрахал. Мы можем грезить о чём угодно, не стыдясь, но в жизни мы этого никогда не сделаем.       — Но ты по правде хотел бы, если бы мог, высечь меня плетьми? — Джанно всё не мог понять, какую грань может перейти палач, или что он сам может ему позволить с собой сделать.       — Жан, успокойся. Один раз я это уже сделал. Захочешь повторить — я не уверен, что соглашусь. Мне переживаний хватило, но в грёзы мои не лезь, пока не начнёшь исправно выполнять свою часть нашего договора. Понятно? — палач плавно перетёк в ипостась разъярённого дракона.       — Да хоть сейчас! Или ты особый день по полнолунию высчитываешь? [1] — саркастически изогнула бровь флорентийская шлюха.       Дракон шумно дышал, готовясь извергнуть огонь, а шлюха томно облизывалась.       — Вот вы где! — Стефанус появился в дверях. — Обедать пойдёте? Я сегодня ведь последний день. — У дракона опал хвост, шлюха убрала жало. На помощника палача с улыбками смотрели его друзья, готовые зацеловать на прощание.       Вечером Стефанус пригласил их отметить этот знаменательный день в таверне «У моста». Сдерживая волнение, поднялся со своего места, с улыбкой оглядев сидящих напротив, уже не совсем трезвых Джанно и Михаэлиса, произнес слова благодарности:       — Я хочу поблагодарить тебя, Михаэлис, от всей души за то, что разглядел когда-то во мне честного человека, выслушал мою историю и помог устроить жизнь так, как я даже не мог и мечтать. Ты понял, что я запутался: мои грехи детства, когда я впервые украл булку с лотка торговца, потянули за собой еще более тяжкие. И только ты, вместо того, чтобы наказать меня в очередной раз, решил помочь — дал работу, поручился перед семьей девушки, которую я любил и люблю, что я буду достойным мужем. Я уважаю тебя безмерно и восхищаюсь, каждый день поминаю в молитвах, когда радуюсь, наблюдая, как мой сын растёт. И если тебя вдруг решат объявить святым [2], я первый подпишусь под свидетельством о твоей праведной жизни…       Михаэлис поперхнулся, услышав эти слова, откашлялся, ударяя себя по спине между лопаток:       — Давай только посмертно, в этой жизни я еще собираюсь много грешить!       Стефанус ухмыльнулся и обратил своё внимание на Джанно, который бросал удивленные взгляды на них, ошарашенный новостью, что Стефанус когда-то был вором, но потом исправился:       — А с тобой, друг мой, мы познакомились в весьма необычных обстоятельствах. Ты на меня зла не держи за первую встречу. Ты хороший человек, честный, у тебя доброе сердце. Постарайся сделать так, чтобы этот грешник, — он показал на палача пальцем, — был счастлив. Любит он тебя слишком сильно… мне ли не понять — за что… ну, мы тут все понимаем, — Стефанус опустился обратно на своё место.       Джанно почувствовал, как рука Михаэлиса легла ему на колено. Он накрыл ее своей ладонью и стиснул, прижимая к себе еще крепче:       — Спасибо тебе, Стефанус, я не в обиде на тебя. Ты всегда помогал мне, никогда не унижал и не обижал. Мне жаль, что ты нас покидаешь. Тебя будет не хватать. Я буду очень стараться выполнить твоё напутствие, — Джанно понизил голос, — если этот грешник не будет лапать меня прилюдно!       Стефанус расхохотался, давясь пивом, понимая, что под столом идёт нешуточная борьба: Михаэлис пытается отдёрнуть руку, а Джанно не даёт этого сделать.        — Что-то мне подсказывает, Михаэлис, — заявил он, отсмеявшись, — что как только наш малыш обрёл голос, то обнаглел безмерно. Руки ты, оказывается, не в те места кладёшь.       — Ага, — мрачно отозвался палач, оставив свои слабые попытки выдернуть руку, — потом скажет, что член неправильно сую. Стеф, ты не беспокойся, я ему, стервецу, ещё всё припомню.       — И как я напугался! — подёрнул плечами Джанно, почувствовав, как от количества выпитого пива слабость разливается по его телу, а глаза заволакивает пелена.       Прохладный ночной воздух бодрил. Они проводили Стефануса до дома, не избежали встречи с ночной стражей, но их узнали и сразу отпустили. Михаэлис, оказавшись более крепким перед хмельным напитком, крепко сжимая локоть, довёл Джанно до «их» комнаты и заставил сесть на стул:       — Протрезвеешь, сам разденешься, я тебе не нянька, — он снял одежду, оставшись в одной камизе, склонился над тазом, умывая лицо. Джанно сначала внимательно наблюдал за его действиями, но потом вожделение тела одержало верх над разумом, и к моменту, когда Михаэлис насухо вытерся, он уже стоял перед ним полураздетым: с обнаженным торсом, в брэ и со спущенными шоссами, которые зацепились за башмаки и не хотели сниматься, несмотря на яростные попытки.       — Твою мать, Жан, ты чего удумал?       — Хочу тебя!       — Ты пьян!       — Я и трезвым хочу. Сейчас я смелее. Свяжи и трахни меня, наконец! Хватит ходить вокруг, как голодный кот при виде сметаны.       — А если откажусь? Джанно, полный решимости, опустился на колени, положил ладони на бедра Михаэлиса, томно взглянув снизу вверх:       — От такого поцелуя не отказываются, — член палача был явно согласен с этим любезным предложением.       — Ладно, — согласился Михаэлис, постанывая от удовольствия и наблюдая, как страстно язык юноши скользит по стволу, а губы крепко захватывают и посасывают набухающую мошонку. — А ты всё разрешишь с собой сделать? Даже плетью?       Джанно уже плавился от предвкушения, подобно куску олова, разогретого на жарком огне, крепко ухватив собственный член, водил по нему пальцами, ощущая, как он живо откликается на ласку, и не хотел останавливаться:       — Да делай уже что-нибудь! Ты мне надоел своими вопросами.       Михаэлис резко отстранил его от себя, поднял с пола, заставил сесть на край кровати в той же позе, еще шире разведя в стороны бёдра, повернув к себе спиной. Крепко обернул живот куском материи, чтобы уменьшить трение веревки, которой он стянул запястья юноши сзади и примотал к поясу, не обращая внимание на его упрёки в медлительности. И понеслось. Сочетание ощущений в растраханном заду, распалённой ударами кожи ягодиц, хорошо отдроченного члена, разгоряченного до дрожи низа живота, бешеного стука сердца, искусанных губ, пытавшихся сдерживать стоны, разрывающихся лёгких, насилуемых прерывистыми вздохами, сведённых до боли мышц, ярких точек-светлячков, то и дело вспыхивающих перед замутнённым взором, довело до такой степени наслаждения, что Джанно перестал чувствовать, слышать и видеть окружающий мир и собственное тело, пребывая в экстазе [3].       Когда же он «вернулся», то Михаэлис, в равной степени получивший удовлетворение своим собственным страстям, лежал рядом, бесцельно выводя пальцем узоры на животе, обильно залитом спермой.       — Это было… — прошептал Джанно.       — Божественно? Не богохульствуй! Просто совершенно! Я же говорил, что мы оба сможем получить то, в чём нуждаемся, в высшей степени, и оказался прав.       — Да, — согласился юноша, с трудом переворачиваясь на живот и подминая под себя подушку, подставляя натруженные ягодицы под прохладный воздух, — но ты знал, потому что лекарь, замечаешь то, что не видят другие, и можешь этим управлять. Как думаешь, мы сможем сейчас доползти до купальни и не сойти за местных шлюх?       — У тебя ещё есть силы ползти? — с сомнением поглядел на него Михаэлис. — Просто поставь пару вёдер воды на огонь в охранницкой.       — Если доберусь до колодца, то обязательно поставлю. Ты меня чем-нибудь полечишь? — жалобно попросил Джанно. — Заодно и начнёшь рассказывать, что и к чему.       Поначалу искусство лекаря давалось намного легче, чем искусство палача: его учитель начал с изучения тела — как чувствует кожа, сжимаются и разжимаются мышцы, работают суставы, где проходят между ними протоки крови, стучит сердце, вливается внутрь воздух. Все, о чём он рассказывал, ощупывалось на собственном теле и на теле Михаэлиса, слушалось, сгибалось и разгибалось. Но наука о том, как же человек получает наслаждение и познает, что такое боль, стала неизменной прелюдией к их отношениям. Преград в виде недосказанности и недомолвок уже не вставало, а соперничество в виде подначивания внутреннего «дракона» Михаэлиса внутренней «флорентийской шлюхой» его ученика только распаляло страсти.       Свои новые знания лекаря Джанно испытывал на заключённых. Так, ему удалось избавить пару паломников, которые возвращались обратно через Агд от святого Иакова, но показались подозрительными городской страже из-за отсутствия при них писем [4], от язв на ногах, а давнего своего знакомца Петра — от мучительного удушливого кашля. За это он удостоился обещания, что ни один представитель их разбойничьего ремесла, что промышляет в окрестностях Агда, не посмеет причинить Жану из Совьян обиду.       Вот так медленно приближался день праздника Рождества, когда знакомую Джанно Аларассис должны были выпустить из заключения.