Ученик палача-2

      Петрона сама приехала забирать свою дочь из тюрьмы. Джанно был несказанно рад вновь обнять ее и расцеловать. В Совьяне дела шли хорошо, управляться с хозяйством ей теперь помогал соседский мальчик, нанятый Михаэлисом и поддерживаемый финансово Джанно. Щели в коровнике, о которых так беспокоился «их Жан», заделали соседи в качестве подарка еще к осенним праздникам урожая.       Аларассис плакала, прощаясь, и не хотела выпускать Джанно из своих объятий, наверно, в сотый раз благодаря за помощь. Тот раскраснелся от стыда, пребывая в благостном состоянии души: воспоминания о доме в Совьяне ласкали тёплой и нежной волной, заставляя вспоминать о запахе свежеиспечённого хлеба, вкусе с любовью выделанного сыра, звуке надоенного молока, льющегося из ведра в глиняный кувшин. В Агде жизнь была наполнена страстями, а там, в Совьяне, — умиротворённым спокойствием.       Джанно долго стоял на мосту, прощаясь с исчезающим за поворотом возком, уносившим воспоминания прочь, погружённый в собственные мысли. Мимо него медленно, будто двигаясь в вязком киселе, проходили люди, празднично одетые, с площадей слышалась музыка, повозки везли пузатые бочки с вином и пивом, но он их будто не замечал, сосредоточенно бредя по улице в сторону тюрьмы. Не заметил, как перед ним появилась лошадь, резкий толчок отбросил его в сторону, шапка упала прямо в грязь мостовой, его подхватили чьи-то руки и хорошенько встряхнули:       — Ты чего под копыта лезешь? — спросил его незнакомец. Они проводили взглядом всадника, выезжающего за городские ворота. Мужчина выпустил его из рук и начал протягивать шапку, одновременно пытаясь стряхнуть с неё уличную грязь. — Меня Антуан зовут. А тебя?       — Жан, — Джанно уставился на мужчину, не понимая до конца, что же произошло. Антуан был чуть выше его ростом, сухощав и жилист, вся видимая кожа была покрыта тёмным загаром. В каштановых волосах серебрились пряди поседевших волос, над переносицей залегали две длинные морщинки, темные глаза смотрели насмешливо и изучающе. Незнакомец широко и дружелюбно улыбался, не говоря ни слова, но продолжал удерживать Джанно за рукав. Наконец он спросил:        — Ты местный?       — Да, — от незнакомца веяло теплом, он чем-то вызывал доверие, располагая к себе.       — А я — ваш гость! Я проводник, вожу паломников до Компостеллы и обратно. Знаю все пути, люблю гостить в разных городах, знакомиться с людьми. Давай выпьем, я угощаю!       — Ой, нет! Простите, но меня ждут дела, — начал вяло отбрыкиваться Джанно, праздничные люди вокруг стали реальными и вспомнились праздники в Совьяне и Сериньяне, как там было весело.       — В такие дни дела подождут. Не убегут, если им ноги пообрывать. Пойдём, у вас тут таверна есть, просто загляденье! Наверно, уже полгорода там сидит, и пиво вкусное, прямо такое холодненькое, из подвала, темноватое, и так густо пенится, что прямо тает во рту, а какой медвяный вкус… — разглагольствования о всех прелестях местного хмельного напитка продолжались, пока Антуан не завел покорного его воле Джанно в пивную «Приют апостола» и не подвёл к высокому свободному столу в уголке.       Людей было много, они сидели за длинными столами, толпились у стойки рядом с хозяином или стояли рядом, прижавшись из-за тесноты друг к другу, оставив между собой место только чтобы поднять и опустить кружку.       Антуан помахал кому-то рукой. К ним протиснулся светловолосый парень, одетый как щёголь.       — Это мой друг, Луциано. Знакомься, это Жан! — Парень протянул Джанно руку для рукопожатия и сильно стиснул его ладонь, но быстро отпустил. Джанно готов был поклясться, что уже где-то его видел, только не помнил где. — Он из Флоренции, — добавил Антуан, дружески похлопывая парня по плечу. «Вот незадача! Главное, не выдать себя, что знаю его язык», — с досадой подумал Джанно, но Антуан уже протягивал ему кружку с пивом. Слуга таверны сразу принёс три кружки, хотя они с Антуаном ещё не успели ничего заказать:       — За встречу! — провозгласил Антуан, поощряя всех попробовать хмельного напитка. — Вкусно у вас тут варят, — на его губах застыла белая пена. — Рассказывай, Жан, где тут в городе можно хорошо отдохнуть веселым друзьям и сытно поесть? — он подмигнул.       — Ты о шлюхах? — напрямую спросил Джанно, прекрасно поняв намёк.       — О них, родимых, — со смешком ответил его новый знакомый.       — Ну, мне как-то неудобно говорить… — Джанно вдруг вспомнил, что Жану из Совьян не пристало обсуждать прелести продажных женщин, тем более перечислять городские заведения, где их можно найти. Он постарался перевести разговор в другое русло: — У нас тут стараются блюсти нравственность. Город маленький. Наверно, в других местах не так…       — Да брось ты… — Антуан похлопал и его по плечу, — во всех городах они есть, я, например, прекрасно знаю марсельских!       — Ой ли? — подхватил Луциано, прихлебывая из кружки. — Еще скажи, что не только с лица, но и с тыла! А ты чего покраснел, Жан?       Джанно удивленно вылупил на него глаза. Вот он уж точно не краснел при слове «шлюха»:       — С чего ты взял?       — Значит, пиво забористое, — невозмутимо ответил Луциано и слегка ударил по боку его кружки своей, — на здоровье!       — Так где же нам развлечься? — продолжал допытываться Антуан.       Джанно смилостивился:       — Вы где остановились?       — «У Моста». Но там всё как-то благообразно.       — А нужно в «Красного оленя» зайти, за рыночной площадью, и хозяина поспрашивать. Но только как стемнеет.       — Поможешь? — заговорщицки понизив голос, спросил Антуан.       — Я? — Джанно удивленно пожал плечами. — Моё дело подсказать, а дальше вы сами, уже взрослые. Опыт есть, судя по разговорам.       — Да ты не понял… — Луциано панибратски положил ему руку на плечо, но сразу отдернул, встретившись с взглядом, полным закипающего гнева. — Извини, больше не буду! Я как-то привык с друзьями обниматься…       — Извини его, брат, — Антуан бросился спасать положение, — у этого знойного и смазливого флорентийца на родине так принято: если сразу не осадить, то после пары кружек доброго эля он тебя не только всего облапает, но и расцелует во все места. Верно говорю, Луций?       Тот вздохнул, только смешно бровями повёл и облизнулся:       — Ох, верно! Всё забываю, где нахожусь! — Он взглянул на дно своей опустевшей кружки. — Давайте еще выпьем, теперь я угощаю, — Луциано поспешно отошел в сторону барной стойки. А Антуан опять завладел вниманием Джанно.       — Забыл у тебя спросить, а ты здесь в городе, чем занимаешься? Про себя я уже всё рассказал еще при встрече. Мне интересно!       «Людей пытаю и мучаю. Палачу помогаю», — открыл было рот Джанно, но вовремя прихлопнул: с одной стороны, хотелось напугать, чтобы больше не лезли со своими обжиманиями, с другой стороны, люди, вроде, открытые и честные, даже вызывают симпатию.       — Писарь я, при городском совете.       — Ух ты! — восхитился Антуан и с нескрываемым интересом, потирая подбородок, как-то по-новому начал рассматривать Джанно. — И грамоту хорошо знаешь, и читать умеешь?       — Да.       — Ну, ты… талантливый. Я всё думал, что монахи да богатеи грамоту знают, а ты вроде как простолюдин… Да? Как так получилось, расскажи!       — Учителя хорошие, — уклончиво ответил Джанно, стараясь опять не ступить на скользкий путь откровений, тем более, что одну кружку пива он уже опустошил, а вторая неминуемо приближалась в руках довольного собой Луциано.       — Я еще жареный сыр заказал, сейчас принесут, — произнес флорентиец, ставя налитые доверху бурлящей вкусной пеной кружки. — Не заскучали тут без меня? — и, высунув язык, принялся тщательно слизывать пену с ободка своей кружки. Джанно невольно сглотнул: зрелище было каким-то странно волнующим, возбуждающим. Луциано поймал его взгляд, улыбнулся, но не прекратил свою забаву. Он размазал пушистую пену по губам, а потом облизнулся, стирая начисто следы. — Нравится?       Джанно смерил его оценивающим взглядом. «Очень умело!» Но постарался не выходить из образа не сведущего ничего в науке любви Жана:       — Вкусная пена?       — Попробуй так, тебе тоже понравится.       — Не-е… я так не умею! Язык короток, — Джанно посмотрел на него в упор. Длинные волосы хорошо расчесаны, брови выровнены, ресницы длинные, лицо чисто выбрито, ухо проколото, но без серьги, губы чувственные — ну просто красавец.       — А ты губами, будто… девушку целуешь, — без тени смущения выдал свой совет Луциано, продолжая игриво сверлить его глазами.       — Если бы я так здесь девушек целовал, меня бы их отцы побили, — Джанно опустил взгляд на его пальцы. Да, о руках Луциано заботился: они были мягкими, ухоженными. «Флорентийская шлюха», — чётко сложилось в голове. «Он меня соблазняет?» Джанно захотелось рассмеяться.       — А за юношей здесь тоже отцы бьют? — разговор уже зашел слишком далеко на полусмыслах и полунамёках. Антуан дернул Луциано за край куртки:       — Ну, прекрати! Еще раз прошу прощения за своего друга, этот негодник уже набрался и начал развлекаться.       Джанно повернулся к Антуану — вот с ним точно всё было в порядке: краснобай и любитель женщин. «Откуда эта парочка подобралась на мою голову?» Захотелось вежливо допить пиво и вернуться домой:       — За юношей морды бьют их друзья, — слова были произнесены слишком чётко, и Луциано, поняв их смысл, как-то подобрался и сразу успокоился. Джанно повернулся к своему другому собеседнику. — Ты прав, Антуан, давайте просто поговорим, например, о том, что происходит в дальних странах и городах. Мне интересно. Новости к нам в Агд почти не доходят.       — Да что там рассказывать? — пожал плечами Антуан. — Вот, церковники, говорят, большой Собор [1] готовят с самим понтификом во главе. Чует моё сердце, осудят они храмовников! Вон как за ереси взялись: в начале лета в Париже еретичку одну сожгли [2]. Сейчас многие на странных разговорах истинную веру теряют: всё царствия Святого Духа ждут…       — И конца времен? — подсказал Джанно.       — Это уж само собой! — Антуан поднял свою кружку. — На здоровье, и чтобы сила у нас мужская была такой же крепкой, как и вера. И в мошне позвякивало…       — Проводникам сейчас хорошо платят?       — Ну, пока холодно и снег в горах лежит, мы не водим, зачем яйца зазря морозить? А как солнышко начнет припекать, так сразу верующие и потянутся: кто свои грехи отмаливать, кто чужие, а кто и вообще — чтобы кресты сняли [3]. Столько я уже этих еретиков перевидал, но дело идет хорошо: я столько святых мест посетил, не счесть! Давно сам святым мог бы стать!       Луциано глумливо хохотнул.       — Хватит ржать! Я людям помогаю. Без меня они бы дальше своего прихода нос побоялись высунуть, а тут такие красоты: сначала горы, потом океан, за которым Бездна. Считай, я их на край мира отвожу, чтобы они просветлились и от грехов очистились! Жан, — Антуан заглянул ему в лицо посоловевшими глазами. Джанно уже набрался не меньше. — Пошли с нами, как потеплеет, а? Я тебе такое покажу…       — Антуан, — встрял Луциано, — да хватит уже парню голову морочить! Ты давеча к служанке в таверне так приставал, а потом ей до утра свои красоты показывал. Жан тебе не баба!       — Эх, Луций, Луций, что же ты мне всё дело своим длинным языком портишь, — вздохнул Антуан, — пошли уже, как ты сказал? Красный олень?       — Я провожу, — согласился Джанно. За окнами пивной уже было совсем темно.       Сдав двух денежных клиентов прямо в руки хозяину «Красного оленя», Джанно, слегка пошатываясь, без приключений добрался до двери городской тюрьмы. Правда, новые друзья не преминули его на прощание пообжимать в крепких объятиях, но в целом вечер был необычным: Джанно еще ни разу столько не выпивал пива за всю жизнь, что помнил. Теперь по телу была разлита приятная теплая истома, мысли плыли медленно — но ни одну не удавалось поймать. Он долго стоял перед дверью, пытаясь ключом найти замочную скважину. Но дверь отворилась сама, и Михаэлис втянул его внутрь:       — Молодец какой… — от Джанно разило пивом, оно же и плескалось в глазах по самый верх.       — Я тебя люблю! — юноша кивнул в подтверждение и расслабленно повис на руках Михаэлиса. — И никто мне больше не нужен, никакие красоты мира. Ни горы. Ни океан.