Ученик палача-2

      — Я не понимаю, что прекрасного вы находите в содомии, — нарушил молчание Готье де Мезьер, аккуратно нарезая ножом куски запечённого мяса, предложив своему пленнику разделить с ним утреннюю трапезу.       Джованни [1] вздрогнул при звуке его голоса и прекратил насильно запихивать в себя кашу напополам с кусками хлеба, которые он отламывал от свежей булки. Есть не хотелось, но памятуя о том, что неизвестно, когда ему ещё предложат пищу, он заставил себя сесть за стол напротив слуги короля и взять в руки ложку.       — Насилие не приносит наслаждения ни насильнику, ни его жертве, — рассеянно проронил он и поднял глаза на слугу короля, осчастливив взглядом, полным презрения.       — Тебе тоже не понравилось? — спросил де Мезьер, поддел кусок мяса кончиком ножа и положил в рот.       Джованни покачал головой и взглянул вниз, на свои руки. Они всё ещё дрожали, выдавая его внутреннее состояние. Он был раздавлен, уничтожен, вымазан черным дёгтем, утоплен с головой в адовом болоте. Внутри болело не только в низу живота, но и в груди, зад полыхал, будто к нему приложили раскалённые угли.       — Зачем ты вообще это сделал, если не знаешь, как? — прошептал он достаточно громко, чтобы Готье его услышал.       — Дело во власти и в подчинении. Я показал, что ты теперь полностью принадлежишь мне, — помедлив, произнёс де Мезьер. — Бери мясо, очень вкусно, — он протянул к его рту острие ножа с нанизанным куском. Джованни осторожно снял его губами. Мяса удавалось попробовать нечасто в его жизни: более того — позапрошлой ночью наступила Пасха, перед которой предписывалось воздержание на много дней. — Нам нужно отправляться в путь. Тебе что-нибудь нужно, пока мы не уехали?       — Скажи дать ведро тёплой воды и бальзам, что мне вчера на раны накладывали.       Слуга короля жестом подозвал к себе трактирного служку и приказал ему как можно быстрее приготовить лохань с горячей водой.       — Ты тоже долго не рассиживайся, — обратился он к Джованни, — на вот, доешь.       Он пододвинул к нему тарелку с тремя оставшимися кусками мяса, а сам встал из-за стола и подошел к соседнему, где их терпеливо дожидались трое его солдат.       Джованни быстро ополоснулся водой в тесной каморке под лестницей, которые хозяева постоялого двора приспособили для этих нужд. «Ублюдок!» — прошептал он, адресуя свои слова де Мезьеру, когда начал пальцами исследовать свой травмированный грубым вторжением анус и накладывать мазь. Юноша был настолько потрясён происходящим, что у него не хватило догадливости остановить рыцаря на полпути и заставить обильно смазать член слюной. А жалобы и стоны о том, что делает больно, де Мезьер просто пропустил мимо ушей, приняв за отговорки. «Михаэлис никогда бы не позволил себе такого совершить! Где же ты? Господь, помоги мне!»       Он вышел из постоялого двора на площадь в сопровождении одного из солдат де Мезьера, где их ждали уже осёдланные лошади. Джованни напряг зрение, пытаясь разглядеть среди рыночной толпы знакомый силуэт, но его попытки оказались тщетны.       — Тебе что-нибудь мягкое на седло положить? — спросил его Гийом, тот солдат де Мезьера, что первым обратил внимание на раны от верёвок на запястьях. Джованни уже знал имена своих спутников: Гийом, Гуго, Жерар. Крепкие воины, тоже родом откуда-то из Нормандии, как и сам Готье де Мезьер. Они выполняли роль телохранителей и охранников, действуя слаженно, как единый организм, соблюдая кем-то предписанный порядок, всегда знающие, что каждый из них должен делать в любой момент. Это и удивляло, и настораживало одновременно: служба подобных людей стоила дорого и была необходима только тем, кто действительно боялся за собственную жизнь.       — Да, спасибо, — ответил Джованни, отмечая еще и проницательность слуг слуги короля. Его охватило чувство стыда: в комнате с де Мезьером они были не одни — с ними незримо присутствовали и эти трое, и сейчас знали обо всём, что там произошло. Юноша еще раз оглядел площадь, задержал взгляд на строящемся донжоне у дворца архиепископа. Это было не единственное, что архиепископ Жиль [2] обрядил в строительные леса: главный городской собор тоже возводился достаточно долго, выступая явным свидетельством неиссякаемости церковной казны.       Через площадь проходила широкая дорога, сложенная из огромных обтёсанных камней ещё в незапамятные времена [3]. Всадники сначала отправились по ней, пересекли мост, но потом свернули вправо, в сторону Тулузы.       Их следующей остановкой был Каркассон. Огромный, величественно возвышающийся замок был виден издалека, но путники не успели достигнуть его затемно, поэтому Гийом зажег факел и ехал впереди, освещая им дорогу. В замке их уже ждали, поэтому сразу провели в приготовленные комнаты и предложили пройти в купальню, чтобы избавиться от дорожной пыли. Две расторопные служанки, ничуть не смущаясь мужской наготы, распределили сброшенную одежду по корзинам, чтобы унести в стирку.       Готье де Мезьер был по телосложению похож на огромную непоколебимую скалу, он возвышался на полголовы над своими солдатами, которые тоже были ему под стать: сильные и тренированные, со шрамами от чужого оружия, что указывало на то, что они не раз побывали в настоящих сражениях. Даже у слуги короля на спине под правой лопаткой Джованни заметил шрам от стрелы или арбалетного болта, еще недавний, багрово-синий, очень контрастирующий с бледной кожей.       — Я в порядке… — пробормотал юноша, краснея, оказавшись главным героем немой сцены: он остался единственным одетым мужчиной в помещении купальни.       — Раздевайся! — приказал де Мезьер, погружаясь в огромную купель с горячей водой, над которой струился пар. Туда же за ним спустились и его солдаты, обсуждая попутно, сколько удовольствия может принести вода тем, кто уже пять дней провёл в седле.       Джованни не нужно было повторять дважды. После второго дня, проведённого верхом на лошади, всё тело ломило от напряжения в мышцах так, что хотелось поскорее растереть его руками и спокойно прилечь. Куда угодно, только чтобы его не трогали. Все присутствующие внимательно изучали каждый клочок его тела, пока он снимал одежду.       — Иди к нам! — Слуга короля сделал приглашающий жест рукой. Им было весело, все четверо смеялись от души, наблюдая, как Джованни, стесняясь собственной наготы, медленно спускается по ступеням на дно купели, а потом замирает, обхватив себя за плечи, и смотрит на всех с недоверием, испытывая страх.       — Бедный ягнёнок пожаловал в гости к стае волков! — заметил Жерар, чем вызвал новый приступ хохота. — Ты что так далеко встал? Подходи ближе! Мы тебя сейчас, такого сладкого, кушать будем.       Джованни заставил себя не обращать внимания на мелкие шутки, коими богат был их воинский язык, погрузился в воду по шею и прикрыл глаза, представляя, как тело расслабляется, тепло обласканное водой.       Служанки появились снова и накрыли стол. В ноздри ударил сладковатый запах поджаренной на вертеле дичи, запечённой рыбы, варёных овощей, свежего хлеба, покрытого зеленоватой ломкой корочкой сыра, острый запах уксуса от солений, а когда женщины наполнили кубки тёмным вином и поднесли гостям, то у Джованни забурчало в животе от предвкушения скорой трапезы.       — Возьми, попробуй, — одна из служанок обратилась к нему, поставив рядом на край купели плоскую тарелку, на которой красовался, источая манящий золотистый сок, запеченный цыплёнок. Джованни одарил ее благодарной улыбкой, взяв из рук кубок с вином, и девушка зарделась, невольно прикрывая ладонью видневшуюся из выреза глубокую ямку между полукружиями груди.       Он пригубил вино, которое оказалось сладким на вкус, и впился зубами в мясо цыплёнка, наслаждаясь, быстро обсасывая тонкие косточки, будто боялся, что у него сейчас отнимут эту восхитительную пищу. Но за ней последовала новая тарелка, наполненная мясом, приправленным овощами, с необычным волнующим запахом, который ему довелось услышать только у лотка торговца пряностями. Рыцари ели и пили вино, обсуждали каких-то своих общих знакомых, любезничали с женщинами и не обращали на своего пленника никакого внимания.       Насытившись, Джованни присел на нижнюю ступень купели, оказавшись по грудь в воде, и на пару вздохов смежил веки, отдаляясь мысленно от гула голосов, окружавших его. Он обратился с мольбой к Богу, чтобы тот послал весточку Михаэлису, успокоил его и рассказал, где сейчас «его Жан», куда он держит путь, удерживаемый своими похитителями. Джованни не желал признавать, что сейчас попал в полную зависимость от Готье де Мезьера, он не понимал, почему тот решил предъявить на него какие-то «сеньориальные права», да ещё таким необычным способом. Он не помнил, что давал какие-либо обеты.       — Джованни, эй, очнись! — кто-то тряс его за плечи. Юноша с трудом очнулся ото сна и был с головой весь мокрый. Гийом склонился над ним, придерживая на весу своими сильными руками. — Ты у нас плавать умеешь? Вина напился и брык! Ушёл под воду, — он усадил его обратно на ступеньку, пытаясь уловить сознание в мутном взгляде.       Позади громко захохотали.       — Моя постельная грелка совсем промокла! — Джованни услышал насмешливый голос де Мезьера и взвился с места, переполняясь гневом. Гийом еле удержал его и повернулся к своим товарищам, осуждающе покачав головой.       — Ну ладно, — смягчился Готье, — не будем пугать парня. Будешь теперь моим личным слугой, — Джованни заставил себя успокоиться, хотя ноздри трепетали, он шумно дышал, злость переполняла его изнутри. — Хотя по сути — это одно и то же, — добавил де Мезьер, с удовлетворением поглядывая, как у юноши подрагивают губы и он теряет способность сдерживать себя.       — Сукин сын! — выдохнул Джованни свою обиду.       — Нужно сказать: спасибо, господин де Мезьер. — Об эту невозмутимую скалу можно было биться головой, спрыгивать с неё вниз в бездонную пропасть, но вызвать ответные эмоции в этих светло-серых глазах было нереально. Его солдаты тоже примолкли. — За каждого следующего «сукина сына» будешь просить прощения губами и ртом. А если это будет случаться слишком часто, то я решу, что тебе это нравится и придумаю другое наказание. А теперь выдохни и повтори.       Джованни до хруста сжал кулаки. Зажмурил глаза, рвано вздохнул, пытаясь урезонить внутри себя то, что так сильно кипело, но не имело возможности вырваться наружу:       — Да, господин де Мезьер, спасибо за оказанную честь, — глухо, но достаточно громко произнёс Джованни, стараясь смотреть перед собой, но не встречаться взглядом со слугой короля, — я постараюсь впредь избегать подобных высказываний вслух. И… — он сделал короткую паузу, — надеюсь, что вы также будете ко мне относиться со всем уважением, — он почувствовал, как Гийом ободряюще сжал свою ладонь, всё ещё лежащую на его плече.       — Я принимаю твои извинения, юный рыцарь, и буду считать, что впредь ты не будешь забывать о куртуазности, которая как раз и отличает рыцаря от простолюдина. Урок закончен.       Джованни вздрогнул, поняв смысл сказанного, и поднял удивлённые глаза на де Мезьера. Но тот был абсолютно серьёзен, называя его рыцарем. В голове опять всё смешалось: если он приносил обеты ради обмана, если кроме старого герба у него ничего нет, то почему де Мезьер при своих людях называет его рыцарем, не считая это шуткой? Но юноша предпочёл промолчать и оставить свои вопросы при себе, чтобы не провоцировать слугу короля на «ещё один урок», который может стать ещё более болезненным.       Служанки принесли длинные куски ткани и помогли рыцарям стереть влагу с тел, потом надели чистые камизы, и если остальным длинные рубашки были впору, то в своей Джованни просто утонул. Потом он, следуя за де Мезьером, прошёл в отведённую слуге короля комнату. Одна из служанок расправила постель, взбив мягкие подушки и отогнув край покрывала. Джованни мрачно наблюдал, как Готье укладывается в кровать, оставляя одну половину свободной.       — Ложись сюда, — он указал рукой на место подле себя. Юноша, стараясь унять дрожь, обошел кровать и осторожно скользнул под одеяло, повернувшись спиной к де Мезьеру. В комнате было прохладно, а постель после купания в тёплой воде вообще показалась ледяной. Каждый из них тихо прошептал молитву перед сном, а рыцарь задул свечу. В комнате воцарилась тишина и темнота. Дрожь в теле Джованни усилилась, а дыхание из почти неслышного стало просто настоящим судорожным сопением.       Внезапно де Мезьер прижался к его спине. Джованни замер. Мужское тело позади него было тёплым, даже горячим, и оттого притягательным: отстраняться не было смысла, хотелось согреться. Слуга короля обнял его, положив руку поперёк груди и ещё крепче прижал к себе.       — Вот здесь, — он услышал его голос прямо над своим ухом, — мне приятно ощущать под рукой большую и упругую грудь, которую я мог бы погладить, сжать, а не пустоту. Поэтому хватит придумывать себе всякие страсти, а то выгоню спать на пол и позову служанку.       — Не нужно, господин де Мезьер, — Джованни заставил себя ответить спокойно. — Нам и так будет тепло.       Ему снилось, будто он лежит, распростёршись на гладком каменном полу перед алтарём в тёмном соборе, и молится. Тени, окружавшие его, мерцали в тусклом свете лампад: густели, вытягивались, наползали, будто стая бесов, стремящихся ухватить его за руки и за ноги и раздёрнуть по суставам. Но господня молитва спасала, не давала страхам проникнуть в сердце, наоборот, наполняла его чистым светом, дарила покой и надежду на благодать.       За мрачными стенами рассвело, купол озарился лучами восходящего солнца, «роза» [4] расцветала красками, а пространство вокруг начало заполняться людьми. Джованни вместе со всеми участвовал в мессе, потом принял святое причастие. Он опустился на колени перед священником, благословляющим его, и принял из его рук меч. Потом чьи-то руки закрепили перевязь с мечом у него на поясе, легли ему на плечи, а затем последовал хлёсткий удар по щеке.       — Акколада! [5] — воскликнул Джованни, просыпаясь. Он почувствовал себя таким счастливым, будто ангелы воспели на небесах и вознесли его к воротам райского сада.       — Что акколада? — Он услышал рядом с собой сонный мужской голос. — Спи давай!