Не тот

Бледные холодные пальцы блуждают по всему телу, поглаживая тонкую кожу, такую прозрачную и светящуюся под голубым светом лампы на тумбе около кровати. Это существо было похоже ни на человека, ни на дух, а на что-то между ними: черная, как ночь, душа, белоснежное тело. И многие велись на это, только потом оказывались на грани жизни и смерти, слишком завороженные этой красотой. Хрупкая грудь тяжело поднимается и опускается, стараясь схватить побольше воздуха, но пальцы не хотят останавливаться и только становятся еще более смелыми, залезая под резинку трусов, поднимаясь выше, обводя ореолы сосков. Любой бы сейчас пожелал насладиться этим идеальным телом, но никто не посмеет — слишком опасно, это чувствуется нутром. Тихий стон, совсем без двузначных смыслов, и искусный прогиб в спине, сжавшиеся пальцы и чуть прикрытые глаза. Это не чужие пальцы и не пальцы Хосока сейчас оставляют под ребрами маленькое красное пятно от щипка, это пальцы ничьи больше, а свои собственные, родные. На лбу появилась легкая испарина, и мокрая челка лезет в глаза, но он не спешит ее убирать в сторону. Черноволосый засовывает два пальца себе в рот, смачивая и облизывая их языком по кругу, а затем ведет от груди до пупка, оставляя влажную дорожку, которая холодит кожу. Юнги втягивает свой и без того впалый живот, чувствуя руками свои выпирающие ребра и тазобедренные косточки, которые, по его мнению, такие сексуальные, что просто от одного вида можно кончить. Но он пока не спешит, развлекая себя по полной программе, ведь Хосока нет рядом, чтобы вставить по самые яйца и долго вбиваться в мертвецки белоснежное тело. Он сдерживает более громкий стон, закрывая рот ладонью, ибо одному как-то стремно, не перед кем показать себя, но изгибается и гладит себя так, будто тут собралась целая толпа людей, смотрящих только на него. Он сжимает свой вставший член через ткань трусов — единственное, что ему мешает полностью насладиться своим телом — большим пальцем обводит головку, размазывая смазку по всему стволу, издавая такие звуки, которые могли слышать только уши Хосока. Урчание и учащенное робкое дыхание, закушенная губа. С самим собой он никогда не мог справиться, ему всегда слишком нравилось свое тело. Мастурбирующего, уже готового кончить от своих ласк Юнги прерывает звонок в дверь. Юн матерится громко и бесится от того, что не смог кончить. Под трусами был виден его стояк и мокрые пятна от смазки и слюней. Он надевает первую попавшуюся футболку, которая на самом деле не помогла ничего прикрыть. А вообще какое дело есть Мину, увидят его в таком виде или нет? Ему похуй на это, сам виноват тот, кто пришел не вовремя. Он распахивает дверь с некой желчной злобой, сжимая кулаки, чтобы сразу же врезать ублюдку, помешавшему его играм, но в квартиру залетает та самая шмара, которую он так благочестиво кинул ради Хосока и его большого крепкого члена. — Че забыла здесь? — он уже не притворяется и не строит из себя виноватого. Она теперь ему никто, поэтому нет смысла падать в ноги и просить прощения. — Ты смеешь еще со мной разговаривать? — недовольным тоном отвечает девка, хмуря брови и нагло залезая во все тумбы и шкафы. — А ты смеешь приходить в мою квартиру? — язвит Юнги, опять-таки парадируя ее писклявый голос. Был бы тут Хосок, он бы еще что-нибудь добавил, и убежала бы она опять вся в слезах. — Я вроде шлюхам разрешения не давал. — Я пришла за своими вещами, и мы с тобой распрощаемся на всегда. — Уже плачу. Забирай свои манатки и съебывай отсюда, — он подходит к ней сзади, кривя лицо в неприязни. — Только просто так я тебя все равно не пущу. Будешь отрабатывать за все, что натворила, тварь. — Что?... Он хватает ее за лицо и поднимает, заставляет смотреть себе в глаза. Она вырывается и мычит, сопротивляясь его мертвой хватке за скулы почти до царапин. — А что такое? Думала, я не знаю, что ты намного раньше меня начала ходить налево? Думала, я такой белый и пушистый и ничего не знал? Просто ты совершенно не знаешь меня, и я бы уготовил тебе ту же участь, что и у подстилки Хосока, но не хочу повторяться, знаешь ли. Ты будешь исключением. Он улыбается с совершенно безумным блеском в глазах, а у девки сердце бешено бьется, потому что страшно от такого Юнги. И он опять, в тысячный раз чертовски прав, потому что он морочил ей все это время голову, а она и не подозревала даже о сотой доли всего, чем он в действительности занимается и что у него в голове. Юнги прижимает ее к стене, все также не отпуская ее, а только сильнее сжимая пальцы. — Жаль, Хосока сейчас нет, вдвоем бы мы поразвлеклись с тобой, он бы посмотрел какая ты тупая курица, да? — она опять мычит, но сказать не может — челюсть сжали. — Ты не согласна со мной? Зря… Зря… Юнги ведет тыльной стороной ладони другой руки по ее щеке, а лицо выражает отвращение, как будто прикасается к чему-то мерзкому до невозможности. Со всей силы он бьет ее затылком о стену, что та отключается и обмякает сразу же после удара. Юнги отпускает ее, не заботясь о том, поранилась она или нет, жива ли вообще, мечтая увидеть в ее тупой башке огромную дыру насквозь. Оставляя ее лежать в таком же положении, он выходит из комнаты, начиная искать все необходимое для того, что задумал. *** — Очнулась? — раздается хриплый голос прямо над ухом, и девка вздрагивает, не понимая, что происходит. Вокруг темно, видимо, уже наступила ночь, потому что лишь свет желтого фонаря пробивается через окно, к которому она сидит лицом. Этот свет, хоть и не очень яркий, режет глаза, будто выжигая сетчатку своим свечением. Руки ужасно затекли, находясь в одном положении за спиной хрен знает сколько времени, и голова раскалывается от недавнего удара об стену. Кажется, потихоньку она начинает воспоминать, что произошло, вспоминать выражение лица ее бывшего парня с искрами больного безумия в глазах. — Отвяжи меня! Что ты делаешь? — Да так, ничего особенного. Просто забираю назад то, что принадлежит мне. Только в двойном размере. — О чем ты? — Думаю, ты сама скоро догадаешься, — он выходит вперед, все еще одетый в одни трусы и футболку. — Ты лишила меня ахуенного оргазма, детка. И теперь будешь наблюдать, как я ублажаю себя. И, поверь, я попытаюсь сделать это так, что тебе будет противно смотреть. А мне будет очень и очень хорошо. Черноволосый берет со стола тряпку, которой обычно вытирает пыль по выходным, и засовывает девке в рот в виде кляпа, чтоб не орала как резанная. Глаза, конечно, у нее испуганные, но самое страшное еще впереди. Он садится на стол напротив нее и поднимает футболку, не сводя взгляда с ее глаз. Так он пытается еще больше напугать ее, передавая телепатически все те ужасные мысли, сидящие у него в голове. Он запускает руку в трусы, оглаживая себя и пытаясь возбудить до предела снова. Когда на ладони чувствуется достаточно собственной смазки, ненужные трусы летят прочь, а вторая рука тянется к заднице. Он сминает свою кожу, царапает ее так, как это делал бы Хосок. Он думает о нем, хочет прямо сейчас насадится на его стоящий член и в кровь разорвать себе все там от сумасшедшего траха. Но он один, и перед ним сидит эта ноющая дрянь, не замолкающая ни на секунду. — Я сказал тебе смотреть! — рявкает Юнги в сторону девки. Когда она зажмуривает глаза еще сильнее, обливаясь слезами, он резко встает и идет к ней. Замахивает руку, и звонкая пощечина отдается огнем по ее лицу. — Я сказал смотреть, — сквозь зубы чеканит черноволосый, оттягивая до тупой боли ее волосы на затылке. — Или я выдавлю твои глаза, тогда вообще ничего и никогда не сможешь увидеть. Когда она послушно открывает мокрые глаза, где миллионы тонких сосудиков полопались, добавляя к белому яблоку красного оттенка, Юнги отпускает ее и идет обратно на свое место. Свет фонарей освещает его тощее тело и плавные черты лица, открытый рот, откуда вылетает рваный стон. А девка сидит, как в прострации, и не может уже оторвать взгляда от этого зрелища, потому что завораживает, но и одновременно пугает. Такой ангельской красоты человек, но никто не догадывается, какие тараканы водятся в его голове, какие нечеловеческие идеи посещают его всякий раз, как становится скучно. И каждые он жаждет воплотить в жизнь. И вот одна из них исполнится прямо сейчас. Кончает громко и бурно на стол, после размазывая белую сперму по своим пальцам, пробуя на вкус. Он предлагает отведать ей, но она быстро вертит головой, пуская новую порцию слез и впадая в еще большую истерику. Юнги смешно, и он смеется, закидывая голову назад в адском веселье. — Скажи, тебе же понравилось, детка. Особенно, как мои пальцы тонули в моей заднице. Мне было приятно, а тебе? Отвечай, когда спрашиваю! — и снова обжигающая пощечина, заставляющая на инстинктах уже кивать головой в знак согласия. — Хорошо. Юнги уходит, оставляя ее наедине со своими сбившимися мыслями на какое-то время. Но возвращается он уже с чем-то сверкающим и холодным в руках. Кухонный нож слегка касается ее мокрой соленой щеки, от чего она вздрагивает, пытаясь отстранится. Страх снова засел на дне глаз и мозга, недавно пытающегося успокоить ее нервы. Юнги кончиком ножа делает порез на ее коже, откуда сразу же начинает литься алая кровь. Она пытается кричать от боли, а Юнги улыбается, чувствуя себя прекрасно, как никогда прежде, потому что рядом сидит кто-то страдающий. — Так хочется тебя придушить, как последнюю скотину, — руки обвивается вокруг тонкой шеи, надавливая на глотку. — Давай стони, да, громче! Сегодняшний вечер запомнится тебе надолго. А впрочем, знаешь, я оставлю на тебе след, чтобы ты никогда не забывала меня. Придерживая ее голову за волосы в откинутом положении, он лезет кончиком ножа в рану на щеке, которую только что сделал. Кровь хлынула еще больше, заливаясь в уши и стекая по основанию шеи, от чего она рыдала, и даже грязная тряпка в ее рту не могла перекрыть этих всхлипов. Было очень больно, Юнги это знает, но он не остановится, он как будто жаждет реально проковырять в ней кровавую дыру такую, чтобы каждый видел, как он ее ненавидит. Как же сильно он ненавидит всех, кроме Хосока. Он единственный, кто не сделал ему ничего плохого, и Юнги любит его всей своей прогнившей душой, хоть и пытается скрыть это издевками и четыреждыблядским матом, посылая куда подальше. — Вот скажи мне одно. Зачем ты липла ко мне, если была с другим? Разнообразия в жизни захотелось? Хотя нет, я знаю. Тупая шлюха любит, когда ее ебут за деньги. Сколько он тебе платил, а? — он шепчет ей прямо в ухо, точно змея, нарочно задевая губами ушную раковину, чтобы добавить к ее мерзкому страху перед ним щепотку колючих мурашек. Ядовитая ухмылка касается его губ, и он решает поиграться. Яркий засос на ее шее добавляет побитости и ничтожности человеку, а к такому как она вызывает еще большее отвращение. — Что? Не нравится? А я думал, ты помнишь, как каждую ночь кричала подо мной и просила засадить глубже. Юнги отходит на несколько шагов и любуется своей работой. Адский смех раздается по комнате и, отражаясь от стен, он закрадывается прямо в голову, создавая звучание чего-то невыносимого. Свет опять четко повторяет черты его красивого лица, оттеняя на стену. Но эта тень заставляет кровь застыть в жилах, а коленки подкоситься, упасть на землю и преклонить голову в страхе, потому что там он похож на нечто нечеловеческое, пугающее. Резко черноволосый поворачивает голову, прекращая смеяться. Девка шарахается от неожиданности и отчетливо видит дьявольский блеск в прищуренных черных глазах. — До сих пор не могу отмыться от твоих прикосновений. Моя кожа как будто горит и все из-за тебя, тварь. Мне противна ты, мне противны все женщины мира. Почему такие как вы вообще, блять, существуете? Все в вас мерзко до такой степени, что от одной мысли блевать тянет, — круто меняет тему он, хотя для него это все в одном ключе. — Сама задумайся, не тебе ли хочется умереть от болей в животе? А как тебе такое? Внутри тебя шевелится какой-то зародыш, опять-таки принося боль. Сука, зачем так жить вообще?! Хотя этого вы и заслуживаете, живите и лезьте на стену от боли, ведь всем так нравится женщины, — черноволосый закатывает глаза, показывая явную ненависть и жестокость, которую готов еще совершить, чтобы избавиться от всего, что мешает. — Знаешь в чем плюс любить мужчин, как Хосока, например, и самому быть мужчиной? Когда он в тебя накончает чуть ли не целый литр, ты испытываешь нереальное удовольствие, а не рыдаешь как последняя тварь из-за того, что можешь залететь. Я могу прямо сейчас взять и вырезать твою матку к хуям собачьим, чтобы такие как ты и твой ублюдок не размножались! Юнги осознанно направляет руку с ножом в сторону ее живота так, чтобы от ледяного острия и до кожи оставались считанные миллиметры. Пусть шлюха помучается и всем своим нутром почувствует страх, что в эту секунду ее могут лишить самого ценного для нее и совершенно бесполезного для Юнги. — Всегда поражался, как легко люди топят ненужных животных. В детстве я видел, как мой отец топил новорожденных щенят в ванной, говоря, что они им не нужны. Блять, давайте тогда и людей так топить? — тот момент из жизни так отчетливо въелся в его мозг, что он от нахлынувших воспоминаний бьет пальцем по своему виску. — А то много их расплодилось на Земле, не находишь? Некоторые из них вообще не имели право рождаться. Ну, что, так и будешь стонать, шлюха? Как же ты меня достала! Сдохни уже! В мгновение ока девка опять лежит на полу без сознания из-за пинка в грудь ногой. Это была последняя капля и так не железного терпения черноволосого, что он готов уже прямо сейчас всадить этот нож в ее жалкое сердце. Но вместо этого он отвязывает ее и усаживается на бедра, больше всего на свете желая, чтобы она была в сознании и чувствовала эту боль. Худые пальцы проходятся по оголенным бокам девки, выискивая самое подходящее и мягкое место на животе. Снова сверкает острие ножа в его аристократической руке и полосует по животу прямо над пупком красную линию. Все большая и счастливая улыбка появляется на его лице, а палец, окрашенный в красный, отправляется в рот. — Фу, блять, — схаркивает на пол слюну вперемешку с кровью и высовывает язык наружу, изо всех сил пытаясь избавится от ужасного вкуса. У Хосока кровь сладкая, вкусная, прямо как самое сочное яблоко из сада Божьего, которое принесет неземное удовольствие и утолит дикое желание сделать что-то запретное. И черноволосый каждый раз с жадностью смотрит на тонкую шею Хосока, наблюдая за голубыми венами, чувствуя, как по ним всегда течет такая теплая кровь. И они предназначены только для маленьких зубок Юнги. После выведенного шлюха на животе девки ножом, Юнги выпинывает окровавленное, но еще живое тело, в подъезд, прямо под свою дверь. Он скидывает на нее кучу всех тех вещей, за которыми она пришла изначально. И думает, что ей не стоило вообще здесь появляться. Он специально оставил ее живой, из-за преследования своей сумасшедшей цели, после которой его душа расколется на еще один жалкий обломок.