Друг

¹ Хеби — по-японски Змея. Так Саске назвал свою команду в Шиппудене, до того, как переименовал её в Така (Ястреб). Така в данном фанфике является его авторским псевдонимом. ² «синие занавески» — одно из интернетовских описаний феномена поиска глубинного смысла там, где его скорее всего нет. Подробнее: http://im6.asset.yvimg.kz/userimages/ivan_pravdorub/9ZqS1nDsuk9k0ox6B530IyOR1k3gg2.jpg ________________________________________       Он поприветствовал её, когда она робкими шажками перешагнула порог, привычным жестом помог снять длинное бежевое пальто с хрупких плеч. Но животную интуицию нельзя было обмануть, она чувствовала, что сегодня всё не так, как обычно. Она чувствовала страх, который трепетно сжимал тысячей сухих пальцев внутренности, нашёптывал на ухо, что нужно бежать, бежать как можно скорее, пока не поздно, но что-то сковывало тело, не давая сделать и шагу.       Глупая надежда глупого человека шептала ей что-то тоже.       «Он любит тебя», «Он не такой». Но глаза всё же не решались встретиться с его лицом. Лицом человека, к которому она так привязалась. И всё же, преодолев себя, она тихо взывает с бескрайней надеждой:              — Хеби¹? — и голос гулко отражается эхом просторной необжитой квартиры пентхауса. Внутри девушки всё сжалось от ощущения, что она здесь чужая, от ощущения пугающего одиночества.              Но вот откуда-то с кухни раздаётся знакомый и теплый голос:       — Тебе с корицей или с ванилью? Я знаю, ты любишь с ванилью.              Наконец, тяжёлый груз спадает с её души и исчезает бесследно, вместе с облегченным вздохом.       — Конечно, с ванилью! И три ложки сахара, — воодушевлённо выкрикивает она, стягивая сапоги и после проходя на кухню. — Я как раз купила торт Тирамис…       Договорить ей не дал громогласный хлопок. Такой, от которого у Хеби аж заложило уши, но он был готов. Ни один глушитель не сделает выстрел беззвучным, особенно в таком маленьком замкнутом пространстве, как кухня.       Хрупкое на первый взгляд тело с шумным грохотом свалилось на пол, окрашивая паркет алой кровью.              Он ничего не сказал. Смысл говорить что-то трупу? Или тому, кто вот-вот им станет? Пафосные речи нужны только зрителям в кинотеатре. Однако, если бы он был героем криминальной драмы, то обязательно сказал бы это. Фразу, которая бесконечно крутилась у него в голове:              «План не идеален, если о нём знает больше одного человека».       Девиз по жизни, который позволил зайти так далеко.              Он оглядел бездыханную блондинку без тени эмоций, разве что с проскользнувшим раздражением: нужно избавляться от тела и оттирать пол.              Птичка. Маленькая беззаботная птичка, которая стала закуской для Змеи.                     — А-а-а-а! Ты убил её! — недовольно воскликнул Боруто, кидая укоряющий взгляд на Саске, который сидел рядом с читающим его книгу школьником на диване и проверял конспекты. — И к чему вообще эти сравнения вечные… То ястреб и змея, то змея и птичка… Гнёзда, яйца…              — Во-первых, — поучительно отметил Учиха, невозмутимо переворачивая страницу тетради, — её убил не я, а Хеби. К нему все претензии. А моя страсть проводить параллели с миром флоры и фауны раскрывается в стремлении сравнить быт криминальной сферы деятельности с животным…              — А-а, всё, ладно, я понял, понял, — заранее сдавшись, перебил его Узумаки неубедительным тоном. — Повсюду у вас тут скрытый смысл, синие занавески², и одного только меня волнует, что Хеби замочил свою девушку, просто потому что она узнала о его договоре с этими мужиками.              — Слушай, не нравится — не читай, что пристал? Сам у меня три дня эту книгу выпрашивал, вот и не ной теперь, — с напускным равнодушием проговорил мужчина, еле подавляя в себе желание убивать, ну или очень долго вправлять этому невежде мозги. Разум так и разрывало сленговое словечко «школота».              — Блин, объясни мне! — недовольно хмурясь, воскликнул блондин, упрямо сверля взглядом Учиху. — Почему он так? Она бы никому не рассказала…              — Ты можешь это гарантировать? Люди переменчивы. Сегодня любят, завтра — нет. Хеби никому не доверяет, это же между строк написано. Читай дальше и всё поймёшь, — Саске обреченно вздохнул, — наверное.              Боруто зло замычал, неудовлетворенный ответом, и уткнулся-таки дальше в книжку.       А Саске разве что умилился. Такое дитё.       Ему нравилось чувствовать тепло этого вечера. Узумаки по привычке зашёл к нему домой после школы, и брюнет, после долгих и настойчивых уговоров, всё же дал ему одну из своих книг. Ту, что вроде бы была лучшей. Но, как оказалось, слишком сложной для Боруто. Саске не думал, что дело в возрасте. Иноджин бы, например, точно понял без подсказок, почему Хеби — такой, почему он поступил так. А Боруто словно бы был из другого мира. Это как приехать в африканское племя и поражаться тому, почему чернокожие женщины там спокойно ходят с оголённой грудью. То, что никогда не понять людям с другим менталитетом. И это было по-своему парадоксально, ведь Узумаки младший, образно выражаясь, вырос на кокаиновых харчах, пускай и узнал об этом не сразу.              — Кстати, как там Иноджин? — вспомнив об оном, беспечно обронил Учиха, беря новую тетрадь.              — Хм? — отрываясь от книги, перевел взгляд Боруто, а затем по лицу пробежала странная тень. — А чего это ты интересуешься?              Этот тон. Саске его знал. Это был первый звоночек. Словно в сознании загорелся измерительный прибор, по которому в момент произношения этих слов бегло заколыхалась стрелка. Пока что немного, на пару делений, но это пока. Со временем обороты будут больше. Это называется «отношения». Это называется «подростковая любовь». А надпись над измерительным прибором гласит «ревность». Именно это почувствовал Учиха.       Продукт желания контролировать. Продукт собственничества. То, что вытекает из «любви». Да и что это вообще за термин такой? Разве истинная любовь несет за собой желание кем-то единолично обладать? А как же безвозмездность и все прочие высоконравственные идеалы?       В любом случае, раньше Саске всегда бежал от тех, кто хотя бы пытался заявить на него права. Ну или не бежал, а закрывал дверь перед носом, деловито пожимая плечами — мол, извини, мы так не договаривались.       Но Боруто оказался исключением. Ему даже захотелось принадлежать.              — Ну я типа не так давно крайне запаривался спасением его задницы, вот мне и любопытно, не угодил ли он ещё куда, — на этих словах Узумаки так и поджал губы, мысленно жалея, что вообще отправил туда Учиху, — но, самое основное, что меня волнует — не лезет ли он больше к тебе.              — Хм-м-м, — довольно протянул Боруто, хитро поглядывая на мужчину и сверкая голубыми глазами, — ревнуешь?              Саске усмехнулся. Уж кто бы говорил. Вот уж точно дитё малое.              — Всё может быть, — неоднозначно пожал он плечами. — Ревность — вообще не самое хорошее чувство. Оно разрушает нас, разрушает связи, доверие. Множество пар расстаются по этой причине. Но бороться с этим трудно.              — Это точно… — обреченно вздохнул подросток, откладывая книгу и упираясь подбородком в колени. — Может, чаю попьём?              — Ну давай.              Когда на кухне чай был разлит по кружкам, Боруто всё ещё пребывал в какой-то прострации и собственных мыслях. Это читалось в его тусклом взгляде, который то цеплялся за Саске, то спешно убегал куда-нибудь по углам, а затем зафиксировался на кружке.       Учиха, заметив это, не стал допытываться. Знал, что сейчас тот не выдержит и начнет высказывать свои беспокойные мысли сам. Откровенно говоря, какая-то его часть этого не хотела. Не хотела слышать вопросы, на которые не хочется отвечать, но он ведь Учиха Саске, а значит, он ответит, и ответит честно. Так всегда было. А потом были чьи-нибудь слёзы. Но пусть лучше, как было по его мнению, всё решается сразу. Зачем показывать человеку то, чем ты не являешься? Правда-то откроется всё равно. Логично было бы показать её сразу, до того, как дело зашло слишком далеко и не обвисло цепями кредитов, детей и социальных прессов. Это, конечно, мало имело отношения к их случаю, но привычка есть привычка.              — Действительно, жаль, что ревность нельзя выключить, — наконец, устало начал Боруто, покручивая в руках кружку. — Просто… я понимаю, что это глупо. Глупо ревновать к прошлому. Но ничего не могу поделать — бесит. Угнетает, что у тебя кто-то до меня был, а ты у меня типа первый.              — Эх, — Саске выдохнул ауру безысходности, — значит, вечер откровений? Только в этот раз без синьки, тебе завтра в школу. И домой скоро. — Саске подошёл к вытяжке, чтобы включить её, что означало, что сейчас он достанет сигарету, что он и сделал. — Я был примерно в твоем возрасте, когда испытал сильную привязанность. Это было скорее желание обладать, чувство собственничества на почве сильного уважения. Этот человек был для меня тем, к чему я стремился, я брал с него пример. Но я для него был одним из тысячи, и он вскоре выставил меня за порог своей жизни, делая мне одолжение. Он был моим боссом. И он заставил меня выйти из банды. Это очень дорогого стоит. Так он, наверное, оценил мои чувства.              У блондина от этой исповеди внутри всё переворачивалось. Зависть. Этот некто из прошлого наверняка был красивым, умным и очень властным. Невероятным человеком. А Боруто просто школьник. У него изначально нет шанса стоять с ним даже рядом, просто потому что относительно всех этих людей он буквально недавно ходил пешком под стол и не умел читать. Интересно, чувствует ли Саске к нему что-то сейчас? Если бы у него был выбор: Боруто или человек из прошлого, кого бы он выбрал? Ответ сам собой складывался не позитивным. Рука подростка нашаривала пачку сигарет в штанах.              — А потом мне никто не был интересен. Все с ним и рядом не стояли, — продолжал свою краткую историю Учиха, — скорее даже бесили меня. Все видят во мне какого-то сильного альфа-самца, хотят повиснуть на мне, чтобы я их защищал от всех невзгод своей широкой спиной. Но у меня такого желания не возникало, поэтому их прилипчивая назойливость выводила меня из себя, и я отбрасывал всех. Но есть кое-что, что ты должен знать, Боруто, — мужчина серьёзно посмотрел на подростка, взывая к его вниманию, — и не потому что мне нужно твоё прощение или типа того, а потому что я не хочу, чтобы ты повторил эту историю, а у тебя шансов напороться на эти грабли ещё больше из-за твоего социального статуса. — Саске на пару секунд вздохнул и прикрыл глаза, собираясь с мыслями. — Однажды одна особа оказалась очень настойчивой. Я тогда учился в вечерней школе, чтобы потом поступить в институт. Она там тоже училась, мы были одного возраста. Как и все прочие люди, она меня не интересовала. Но если многим хватало стойкого отказа в лицо, то она так просто не сдавалась. И все в классе ей симпатизировали. Жалели её, делали из меня злодея. Там ещё было много людей старше нас, вот они так вообще сводили меня с ума. «До чего доводишь бедную девушку, ты, эгоист» и всё такое. И постепенно я начал проникаться этой всеобщей мыслью. Они утверждали, что я должен пожалеть её, и я пожалел — подпустил ближе. Мне хватило мозгов не довести всё до официальных отношений и секса, я понимал, что это лишь её запутает и всё усугубит, я не люблю давать неосуществимой пустой надежды. Иногда я позволял ей приходить ко мне, приготовить что-то, прибраться. Но не позволял перейти черту. И однажды она вытащила меня на какую-то дискотеку. Тогда всё и случилось, — Учиха переместился на стул и начал разглядывать свои ногти. — Веселье, алкоголь, всеобщее безумие, я был вхлам, мне было весело, и когда мы добрались до моего дома, она сделала мне минет, а я и не сопротивлялся. В конце концов, мне было похуй тогда. В общем, через месяца три она предъявляет мне справку о своей беременности — ловкость рук и никакого мошенничества. Естественно, мы разругались и я её послал — я не верил. Но ДНК-тест всё подтвердил.              Саске говорил спокойно, без тени эмоций. Раньше, как опытный преподаватель, он расставлял акценты на тех или иных словах, играл интонацией, задавал речи ритм и жизнь. Но сейчас в потоке мыслей сквозило лишь напускное равнодушие. Именно напускное.              Боруто удивлённо нахмурился, пытаясь переварить столько информации:              — От минета забеременела? Погоди, — он тряхнул головой, — у тебя есть ребенок?!              — Да, от минета, да, есть. Она добыла образец моей спермы, а дальше пестики и тычинки сам додумай, — Саске хмуро повернулся, доставая новую сигарету.              Боруто же был в таком шоке, что свою — затушил.       А на что он рассчитывал? Что раз он не женат, то и детей не будет? У этого взрослого мужчины с лицом глянцевой обложки рекламы дорогого одеколона?       Господи, какой же он всё-таки наивный и глупый… Чувствовал себя обманутым. Обманутым самим собой.              — И… кто это? Вы часто видитесь? — хрипло выдавил он из себя не своим голосом, не решаясь пересечься взглядом с черным льдом учиховских глаз. Казалось, этот лёд способен камнем продавить мягкое голубое суфле, превращая его в бесформенную кашу. От каждого слова Саске зависело слишком многое в душе голубоглазого блондина.              — Дочь. Не видел все эти годы, не помню, сколько ей лет. Как тебе, наверное, или может чуть младше, — казалось, маска безразличия вот-вот рухнет. Сложно было говорить так, словно его это не касается, словно он говорит о соседе или знакомом. Сухие факты. Не о себе.              Лазурные глаза всё больше расширялись, и Боруто не находил слов.              — П-почему так? — дрогнувшим голосом вопрошал он. — Это же твой ребенок…              Саске тяжело вздохнул. Как ему надоело бесконечно перед кем-нибудь оправдываться.              — Я не считаю себя отцом. Это как быть донором спермы, понимаешь? У меня с ней даже ничего не было, — устало проговаривал он заученные за годы слова. Одно и то же, одно и то же… И ноль понимания хоть от кого-нибудь. Даже Орочимару не понял, Боруто тем более не поймёт. Саске злобно сжал кулаки от безысходности, к горлу подступил комок раздражения, и тон сменился на более эмоциональный и сдавленный. — Это было вопросом чести, понимаешь? — он вопросительно заглянул в голубые глаза, ища в них спасение и понимая, что каждое слово звучит жалким оправданием, что этого так просто не объяснить. — Она ведь… — Саске запустил руку в смольные волосы и тяжело вздохнул, — Боже, она специально собрала мою сперму пока я был в полном неадеквате и… сам понимаешь. А потом… ты бы видел её глаза. Она смотрела на меня с чувством победы. Словно она загнала меня в угол. Размахивала этой справкой, как медалью, и говорила «Ты женишься…». И голоса вокруг твердили мне это в унисон.              На секунду Боруто даже испугался. Саске впервые был перед ним таким. Открытым. Узумаки разрывали противоречивые чувства. Было настолько непривычно, что он боялся даже лишний раз вздохнуть, не зная, что делать.              — …и я пошёл у всех на поводу снова, — тихо, но со сквозящими в каждом слове болью и недовольством, продолжал Учиха. — Я женился. И понял, что каждый день с ней — это какая-то невыносимая пытка. Она гордилась собой, уверенно листала всякие семейные каталоги и приговаривала, мол, рожу — полюбишь, многие так делают. Но мне даже смотреть на неё было противно. Она была красивая, но то, что было у неё внутри, выворачивало меня наизнанку. Мы развелись даже до того, как ребенок успел родиться. Потому что я чувствовал себя обманутым. Она хотела привязать меня к себе насильно, и от этого я набрался лишь больше упрямства, были даже суды, в которых я отстаивал право на отказ от отцовства. И я выиграл, в конце концов. Потому что никто… — голос набрался мрачной тяжести и камнем сдавливал всё вокруг, — никто не смеет ограничивать мою свободу и обладать мной без моего согласия.              Подросток гулко сглотнул. Как отреагировать на эту историю, он не знал. Саске был и как бы прав, и как бы неправ. Так что на какую сторону встать — черт знает…              — Считаешь меня скотиной, да? — успокоившись, без былой безысходности и злобы вопросил Учиха с усмешкой, словно давно это принял. — Это правда, в рамках моральных устоев нашего общества я скотина. Но по этим же самым моральным устоям ты, Боруто, тоже тот ещё отброс — ты любишь мало того, что парня, так он ещё и на пару десятков лет тебя старше. Но в этом ведь нет обоснованной логики, правда? Просто за то, что любишь мужчину — ты отброс. Просто за то, что между вами пару десятков лет разницы, ты ещё больший мусор. Просто за то, что не хочешь иметь дело с ребенком, зачатым без твоего участия и согласия, ты сволочь. Можешь думать, что хочешь, Боруто. Точно так же, как гомофобы никогда не поймут геев, «высоконравственные» люди не поймут тех, кто руководствуется банальной логикой.              Эта лекция немного помогла Боруто прояснить туман в голове и всё расставить по полочкам. Чаша весов всё больше склонялась на сторону Саске.              — Да, я думаю, я могу понять, — неуверенно и тихо начал Узумаки. — Думаю, ты скорее поступил правильно, чем нет. Хотя я лично не такой человек, на твоем месте я наверняка бы сдался. Мне было бы стыдно и страшно бороться с обществом и с собственными моральными принципами, забитыми глубоко под корку, какими бы они ни были устаревшими. Я бы побоялся осуждения.              — Смешно слышать это от подростка, отсосавшего взрослому мужику посреди ночи, — Саске весело ухмыльнулся, напряжение спадало. Боруто не отвернулся от него, и это было главное. — Значит, лучше быть педиком, чем плохим отцом, — с ещё больше усмешкой зарассуждал он.              — В моём случае я был бы и педиком, и плохим отцом, что автоматически приравнивает меня к кругу врагов человечества, — подхватывая волну, улыбался Боруто. — А ещё я агностик, но скорее атеист. К тому же, траву курил, школу прогуливал, дрался, на батины деньги жирую…              — А я педофил, — невзначай вставил Учиха, и Боруто пробило на смех окончательно.              — Предлагаю объединить усилия для захвата мира, — подуспокоившись, серьёзно проговорил Узумаки-младший, натягивая на лицо заговорчищескую мрачную маску серого кардинала. Саске подумалось, что так он ещё больше напоминал своего театрального папочку, но с подростком было хотя бы в тему и немного смешно. — Мы должны переписать историю будущего. Никаких больше подлых залётов и сексуальных возрастных ограничений. Никакой устаревшей морали. Только логика и голые факты. Создадим подпольную оппозиционную политическую организацию и назовём её «Акацуки», а символом её станут красные облака из крови гомофобов…              — Так-так, это уже попахивает терроризмом… — покачал указательным пальцем Саске. — Вам бы в церкви исповедаться, молодой человек, столько вы асоциальных грехов на себя повесили…              — Я согласен на исповедь, если вы побудете моим батюшкой, — воодушевлённо ответил блондин.              — Нет, ну на такие ролевые игры я не подписывался…              — А, понятно, — хитро улыбнулся Боруто, — роль батюшки вам, и правда, не к лицу, давайте уж сразу Бога.              Саске лишь удивленно приподнял брови в интриге, и Узумаки продолжил, вставая вдруг со стула и опускаясь перед Учихой на колени всё с тем же азартным огнём в глазах:              — Дорогой Бог, — уверенно начал он, глядя брюнету в лицо, — я непростительно грешен. Стоит начать с того, что я молюсь тебе впервые.              — Что ж, добро пожаловать в религию Саскизма, сын мой, — подыгрывая, басистым голосом проговорил Учиха, и оба еле сдержали смешок, а в головах только и крутилась мысль: «Что мы, блять, делаем?», но им было всё равно.              — Первый грех мой состоит в том, что я не принёс тебе ещё ни одной жертвы.              — Ну не скажи, кровь Мицуки, что пролилась где-то за гаражами у вашей школы, была очень даже ничего, — уверенно хмыкая, кивнул Саске.              Боруто прыснул, раздумывая над тем, как же всё-таки приятно, что Учиха до сих пор всё это помнит.              — Я наивно пытался украсть у тебя сигареты, пока ты спал, но за этот грех меня уже покарали.              — Именно.              — Следующий грех состоит в том, что способностей моего мозга не хватает для понимания твоей книги, хотя она, конечно, всё равно такая интересная, что не оторваться.              — А вот за сию оплошность ждут тебя семь часов лекций про скрытый смысл этого величайшего произведения века, дитя невежества.              — А могу я… по-другому искупать грехи свои? — томно выдохнул подросток, вглядываясь брюнету в глаза с очевидным тягучим намеком.              — Боруто… — Саске уже внутренне тяжело вздыхал.Ну вот с кем он связался? Что это за извращённый ребенок? Это ребенок, который совращает взрослого! Воплощение влажных фантазий самых отбитых извращенцев. Самое лучшее, что было в его жизни, не иначе. — Конечно, самые разные способы доступны тебе во искупление… Можешь принести мне в дар онигири, — почтительно заверил он, — или своё тело. А лучше и то и другое сразу.              — Заметано, — энергично решил блондин, подмигивая Учихе и поднимаясь с места. — А теперь мне домой уже пора, темнеет! Подвези меня до торгового центра, чтобы я вызвал машину именно туда. Конспирация.              — Хм, разумно, — кивнул головой мужчина. — Тогда давай, шевелись.                            

***

      

             Поставить в столовой поместья Узумаки плазму было маминой идеей, которая всё больше и больше была Боруто не по нраву. Особенно сегодня. Как под эти дерьмовые передачи вообще можно есть?              — Моя девочка… она… — в кислотных пикселях широкого экрана выла какая-то женщина в нелепом цветастом костюме, — она такая неуверенная в себе, знаете, этот подростковый возраст!..              Зал одобрительно гудит хаотичными пугающими звуками толпы, но вдруг его прерывает голос какой-то молодой актрисы, приглашённой в качестве гостя:              — Сами такую воспитали, женщина! У ребенка в шестнадцать лет должна быть голова на плечах! Где же нравственность?!              Слышать от этой дамы с ярким макияжем и вырезом на полтуловища про нравственность было довольно дико, и Боруто фыркнул, прожёвывая салат.              — Он задурил девочке голову! — всполошилась «цветастая» мать.              И зал снова гулко ревёт, выкрикивая в сторону этого самого «его» бесчисленные оскорбления.              — А может быть, девушка и сама нам что-то расскажет? — вальяжно предлагает ведущий в элегантном сером костюме с сиреневым галстуком, тыкая микрофоном в школьницу, что уже обхватила себя руками и скрывала глаза под челкой, гипнотизируя свои колени.       Зал замирает в предвкушении, каждый разрывает юную брюнетку взглядом, готовясь к новой порции зрелищ.              — Мы просто любим друг друга, — тихо проговаривает она, не надеясь на понимание или что-либо, лишь бы уже её оставили в покое. Но это было ошибкой, зал и гости разошлись не на шутку, дерясь за микрофон и выкрикивая:              — Задурил, и правда!              — Страшно отправлять дочерей в школу! Как мы можем доверять системе образования, если они допускают в школы таких вот учителей-растлителей!              — Хотелось бы посмотреть этому педофилу в глаза, да только жаль уже посадили! Ну ничего, там, на зоне, все знают, что с педофилами делают!              Боруто тяжело вздохнул, аппетит совершенно сошёл на нет. История стара как мир: учитель и ученица. Не сумевшие нормально запаролить свои телефоны.              — Ах, — трагично вздохнула Хината, что от всей души наслаждалась такими вот экранными скандалами, хорошо это скрывая даже от самой себя. — Я теперь боюсь за тебя, Химавари.              Сестра, разделявшая взгляды старшего брата относительно бредовости всех этих передач, вздохнула ещё тяжелее:              — Ну мам, — недовольно протянула она, — не начинай. Тем более, у нас в академии Лилии все преподаватели женщины, да и в классах только девочки учатся. Тебе не о чем беспокоиться.              — Это да, — сдалась Хината. — Только Боруто нашего в какую-то странную школу отправили, но нашего папу всегда было сложно понять. Хорошо хоть Боруто мальчик, и за него можно не беспокоиться. Правда ведь? — женщина выжидающе посмотрела на сына.              Блондин сглотнул, опуская голову. На душе заскребли кошки. Разум разрывался от чувств то стыда, то злости за непонимание со стороны кого бы то ни было. Повсюду эти чертовы ярлыки, повсюду это желание влезть и навести свой никому не нужный порядок. Ни у кого и мысли не возникнет разобраться в ситуации и понять, какая она на самом деле. Ведь «всё и так понятно».       С этим оставалось только смириться.              — Конечно, мам, — кивнул Боруто, доедая котлету. Что за дерьмовый вечер.              Когда он вернулся в свою комнату, на душе всё ещё был неприятный осадок. Подросток прокручивал эту передачу в голове и с постыдным негодованием отмечал, что ещё буквально месяц назад сам бы был на стороне зала и считал учителя извращенцем, а девушку — наивной дурой. Даже сейчас на периферии сознания маячило это навязчивое ощущение, что так оно и есть. Но всё же основное Я твердило: что мы можем знать? Может, там и правда были чувства?       Однако, где-то с другой стороны всплыл вопрос: да разве может взрослый мужик на полном серьёзе полюбить школьницу? Пиздите больше, он хотел её трахнуть. Каждый мужик хотел бы трахнуть школьницу так или иначе. Разве нет?       А может и нет! Например, в образ подобного мужика никак не вписывался Саске…       Хотя… и со стороны Саске вроде бы никаких высоких чувств не наблюдается. Да, они классно проводят время вместе, но и секс не на последнем месте в их отношениях, и Учиха ни разу не отрицает, что подобная запретная связь ему более чем доставляет.       Боруто совсем запутался. Он так и видел себя на тех диванчиках в студии под орущую толпу, свою мать, что будет рыдать в платок на публику, и Саске, посаженного в тюрьму на десять лет. Хотя нет, сесть в тюрьму в случае с Саске — вариант самый благополучный. А вот самый реалистичный — близкое знакомство с паяльником семьи Узумаки…              Боруто будет кричать в микрофон, срывая связки, что сам всегда выступал инициатором, а Саске — замечательный человек, который просто не смог ему отказать, но никто не будет слушать, лишь глядеть с сожалением, гладить по голове и приторно проговаривать: «Бедный мальчик, задурили голову…».              Кулаки со злостью сжали одеяло на кровати. Боруто действительно задумался об их судьбе с Саске. Это ведь раскроется, наверняка раскроется. Он сын одной из самых значимых шишек — где гарантия, что за ним не следят? Да, никто не подсмотрит Саске в окна, но наверняка факт того, что он вечно к нему ходит, наведет на определенные мысли.              Подросток разрывался от мыслей, что же ему делать, как правильно поступить. Правильно — подождать два года до восемнадцатилетия и только потом уже с чистой совестью встречаться с Учихой легально. Но это же целых два года! Он вот уже лежит, в потолок смотрит и скучает.       Тем более, Саске, пускай и задвигал лекции о своей асексуальности и отказе от секса на предыдущие несколько лет, вот только раз этот щит смог пробить Боруто, где гарантия, что за это время его не пробьёт кто-нибудь другой? Учиха-то не абы кто, а всеми обожаемый преподаватель, писатель и внешне «актер рекламы дорогого одеколона». Зачем ему ждать такого, как Боруто, и носить пояс верности?              Подросток невесело усмехнулся. Так хотелось поговорить с Саске об этом. Так хотелось, чтобы он его успокоил. Сказал нечто вроде: «Ты чё, охуел? Да у меня везде связи!», но реальность была гораздо менее радужной и сияющей.              Боруто поднялся с кровати и вышел из комнаты. Хотелось прогуляться по крыше ещё раз, там, где они стояли с отцом не так давно. Ночь встретила его теплым дуновением свежего воздуха и горящими огнями города вдали. У бассейна, кажется, сменили подсветку — снова мама подсуетилась.              Отец… он ведь неординарная личность. Кто знает, может, он смог бы понять Боруто? Кто знает…              «Знаешь, я рад, что они есть у тебя… и у Химавари, — в голове блондина проносился задумчивый добродушный голос отца из очень далёкого прошлого. — Эти пигментные пятна. Они как бы символизируют наше родство. Вы будете жить и всегда, глядя в зеркало, вспоминать, что у вас есть я, что вы не одни, — потом отец посмеялся. — Да они ещё и довольно милые! Мы с тобой на лисиц похожи, а Химавари — на кошку… Мне даже приходилось её строгим учителям в женской школе объяснять, что эти усы она не сама рисует!..».              Подросток с сожалением осознал, что всё равно недостаточно хорошо знает отца, чтобы предсказать его реакцию на что-либо. Все родители говорят, что любят своих детей, что понимают их, а по факту в итоге всё разрешается по принципу: «Я лучше знаю, как тебе будет лучше».              Боруто вновь засмотрелся на ночной город. Где-то там сейчас Саске. Вальяжно рассиживающий на диване и в одной руке держащий сигарету, а в другой — очередной конспект. Качает недовольно головой, зажимает сигарету в зубах, берет красную ручку и пишет аккуратным почерком какую-нибудь фразу типа: «Вы могли бы лучше, Конохамару, хотя бы потому что у вас с этим философом есть нечто общее». А затем берет новую тетрадь, и снова…       А потом он поймёт, что в очередной раз проголодался, а есть нечего и готовить лень. Тогда он позвонит в любимый ресторан, всегда один и тот же, круглосуточный, и закажет еду на дом. И уже через двадцать минут поймет, что жутко хочет спать, а доставку дождаться надо.              Блондин мог думать о подобном постоянно. А стоило, например, пойти в душ, что он и решил сделать сейчас, как эти фантазии разрастались с неимоверным размахом.       Он представлял, что тут не один. Что вместе с ним заходит и Саске. Что-то вроде «Раз уж мы оба промокли под дождём и не хотим простудиться…».       Боруто стоит лицом к душу и многочисленным полочкам с баночками и чувствует его позади себя. Слишком уж у Учихи сильная аура, каждая клеточка тела со спины ощущает на себе сводящее в интриге давление. Он притягивает юношу к себе по-собственнически, уверенной хваткой, и зарывается носом в его волосы у самой шеи, заставляя того нелепо содрогнуться. И почему с ним каждый раз, как в первый?       Боруто чувствует, как объятия сдавливают тело и заставляют раствориться в тепле журчащей воды и этой поглощающей его силе. Это сила Саске, и она подавляет его со сладкой болью на грани бездонного удовольствия, только лишь своей энергетикой, что заполняет, казалось бы, всё вокруг.       Он шепчет что-то ему на ухо, этим своим бескомпромиссным глубоким голосом, как тогда, когда они пили в его гостиной. Неважно, что он говорит, этот голос сводит с ума. Каждая звуковая волна трепетно поглощается слухом и возбуждает ещё сильнее.       Он оставляет поцелуи с задней стороны шеи Боруто, медленные, тягучие, но каждый заставляет то напрячься, то расслабиться, и член изнывает от этого безумия.       «Боруто», — он произносит это имя так, что в этот момент подросток даже начинает его любить и считать самым лучшим именем на свете, а не несуразным набором брутальных букв, как делает это обычно.       «Боруто», — и внутри всё переворачивается.       Узумаки чувствует ягодицами его стояк, которым Учиха не стесняется вдавливаться в мягкие мышцы.       Блондин мастурбирует и представляет, что это не его рука — это рука Саске.       И чем ближе он подходит к оргазму, тем сильнее это имя заполняет голову: «Саске», «Саске», «Саске», «Саске»…       «Я чувствую, как твой мир поглощает мой, и как мы становимся одним целым».       «Ты сильнее меня».       «Ты так далеко».       «Саске».       Тело пробивает судорога боли и бескрайнего наслаждения, мышцы живота скручиваются в стальной комок, а пальцы на ногах подгибаются под себя. Это был лучший оргазм. А может, так кажется каждый раз.                     

***

                    — Папочка? — удивлённо констатировал Узумаки-младший, открывая отцу дверь. Он только что помылся и переоделся, давно готовясь поспать.              — Уже поздно, я ненадолго, — сразу же начал отец, проходя внутрь, а затем стыдливо поправляясь. — Привет.              — Привет, — полувопросительно кивнул сын на это странное приветствие.              — Я что сказать хотел… — неуверенно начал Наруто, почесывая затылок, — в общем, выборы скоро, я баллотируюсь, и…              По отцу было видно, что ему неудобно и разговор не из приятных. Боруто напрягся. Это ему не нравилось.              — В общем, — продолжил мужчина, перенося руки в карманы пиджака, — это особо опасное время для членов семьи, особенно для тебя и Химавари. За вами будет вестись круглосуточное наблюдение. Я знаю, что для подростка это кошмар, и не повеселиться толком… Но тебе придется смириться. Это всего на пару-тройку месяцев. Потом я его сниму. И сам понимаешь, с тебя — никаких провокационных поступков с полицией, угонами, вечеринками и прочим. Пресса и тебя и меня с потрохами сожрёт. Перетерпи это, ладно?              Подросток скривился. Это для отца подобное было «всего лишь три месяца», а для Боруто это было не иначе, чем «целых блядь нахуй три сука месяца». Наруто легко прочитал это по его лицу, и усталость за весь рабочий день перерастала в раздражение:              — Нет, ну, конечно, если тебя прельщает перспектива покататься в багажнике и посетить чей-нибудь сырой подвал, где тебе придётся ходить срать там, где спишь, и где тебя будут кормить раз в сутки сухими дошиками, то я могу и отказаться от идеи наблюдения…              — Ладно-ладно, пап, — не решаясь испытывать терпение отца более, быстро сдался сын, — я всё понял. Хорошо.              — Спасибо тебе за понимание, — сворачивая обратно весь вышедший гнев, вздохнул Наруто и похлопал сына по плечу. — Спокойной ночи.              Мужчина пошёл обратно к двери, как вдруг его остановил голос сына:              — Папочка, — неуверенным тоном выдавил он из себя, — тебя изберут ведь, да? Ты станешь президентом…              Наруто в ответ то ли кивнул, то ли пожал плечами.              — У тебя совсем не останется времени на нас…              Отец только вздохнул и улыбнулся с безысходностью.              — Наверное. Но я буду стараться выкраивать его изо всех сил.              — Пап… — подросток уперся взглядом в пол и подошёл к отцу вплотную, прижимаясь лицом к его груди. Душу щемила отчаянная тоска. — Я люблю тебя. Так что удачи тебе.              Лицо Наруто потеряло какие-либо прежние эмоции, оставив только растерянность на грани с детским удивлением. Даже разум как-то отказывался принимать происходящее. Руки сами обняли сына за плечи. Всё-таки, как бы там ни было, как бы он ни остыл к Хинате, он был счастлив, что у него есть такие замечательные дети, которые, правда, сводили его с ума раньше своими выходками, но теперь…              Наруто мимолётно вздохнул и набрал воздуха снова, возвращая лицу прежнюю хищность и ехидное самодовольство:              — Ну, — весело воскликнул он, — инцест — дело семейное.              — ПАААААААААП!!!              

      

***

                    После веселой и нелепой драки с отцом и последующим выпроваживанием его из комнаты, Боруто, всё ещё восстанавливая привычный ритм дыхания и расправляя кровать, вдруг вновь переосознал слова отца.              Круглосуточное наблюдение.              Это могло означать только одно. Теперь между ним и Саске ничего быть не может. И ему нужно ещё и сказать ему как-то об этом.       Подростку не хотелось в это верить. Три месяца без Саске. Да и нужно быть реалистом. Он вообще не может быть с Саске! О каких запретных отношениях может идти речь, если он без пяти минут сын президента страны?! Эти выборы — только начало всего пиздеца. Потом его по-любому переведут в элитную школу с охраной в камуфляже. И они с Саске могут травить себя смсками, звонками и прочими недоконтактами, но ведь это абсурд… Учиха не будет таким заниматься.              Боруто понял, что обязан связаться с Саске именно сейчас. Он не может держать это всё в себе. Сердце больно ударялось о грудную клетку, пока он буква за буквой выписывал на экране слова:       00:26       Кому: Бог       «Я не смогу больше приходить, Саске. Скорее всего очень и очень долго. За мной круглосуточное наблюдение… вот так…».              Отправив сообщение и выключив свет, Боруто лёг в кровать, сжимая телефон. Он не знал, как уснет. На глаза наворачивались слёзы, и грудь сдавливало от отчаяния. Почему именно он сын мэра и будущего президента? Почему он не родился лет на пять раньше? Почему, почему, почему…              «Дзынь», — знакомая мелодия оповестила об смс. На душе на секундочку стало легче, но затем Боруто и вовсе напрягся. Что Саске ответил ему? Что всё кончено? Что на другое не стоило и рассчитывать, в их-то условиях?              00:31       От кого: Бог       «Это очень досадно. Придется трахать тебя по whatsup’у, чтобы тот, кто в скором времени будет сыном президента, не разнёс парочку континентов ядерным оружием от сексуальной неудовлетворённости».              Боруто, казалось, готов был порвать лицо от такой широченной улыбки. Саске лучший на планете человек. Точнее, лучший на планете Бог. Его собственный.