Друг

      Снег скрипел под подошвами Боруто, что неловко переминался с ноги на ногу, стоя напротив дома Саске и вглядываясь в его фасад. Уже совсем стемнело, пускай ещё был даже не поздний вечер, просто так со светом распоряжалась приближающаяся зима, делая день короче.              Вот всегда так. Подросток приходит к его порогу и долго-долго собирается с духом, прежде чем попытаться войти. В голове не осталось мыслей больше, только лишь страх и стыд пульсировали в сознании, образуясь в сумбурные вопросы без ответов, на подобии: «А что я ему скажу?».              Он ведь даже не знал, с чего начать. Столько всего было. И теперь, после того, как Боруто так долго бегал и прятался, ему придется расхлебывать всё. Сейчас, вернувшись в реальную жизнь, его постепенно начало захватывать осознание многих вещей. Например, то, что не здесь он сейчас должен находиться, а дома, там, где Химавари наверняка уже сходит с ума, там, где всё же нужно прийти к какому-то консенсусу с отцом, смело взглянув ему в глаза, пускай он и накажет, но хотя бы попытаться-то стоило. Был смысл прятаться недельку, но как это всё растянулось на несколько месяцев?              Холод начал острыми ледяными иглами подгонять Боруто в спину, толкать к стальной серой двери.              «Хотя бы попытаться, — вновь пронеслось в голове у Боруто. — Хотя бы попытаться что-то сделать и с чего-то начать».              Околевшие пальцы с порозовевшими несгибаемыми костяшками боязненно нажали на звонок. Сердце сжалось от знакомой мелодии, разово проигравшей за кирпичной стеной. Сразу захотелось извиниться перед холодным металлом двери мышиного цвета и убежать, забыв обо всём: про книгу, про семью, про свою гордость, но всё же, эта самая гордость забыть себя не позволила, и оттого Боруто ждал, ждал, казалось, очень долго, секунды растягивались в его восприятии в десятки минут, пока дверь не открылась и не озарила лицо Боруто желтым светом, что сковал его на месте и отрезал все пути назад.              Позади, за оградой, проехала машина с гулким звуком рычащего мотора, а с садовой ели, недовольно каркнув, вспорхнула ворона, сбрасывая с веток на землю снег.              Перед Боруто безмолвно стоял Саске — домашний, теплый, в мешковатых серых штанах и свободной белой футболке, что открывала ключицы. Лицо подростка обдало прогретым воздухом дома, из которого доносились звуки телевизора и громкий шум микроволновки, нос втянул хлебный аромат тостов. Это всё было для Боруто таким родным, что сердце сжалось ещё сильнее — хотя куда там ещё сжиматься? Было страшно.              Этот момент, казалось, длился вовсе не три секунды, а вечность: Учиха, сжав губы в тонкую полоску, смотрел привычно скупым на эмоции взглядом на Узумаки, а оный, в свою очередь, с полной растерянностью на грани слёз на него.              Черные глаза торопливо моргнули.              — Боруто? — не слишком тихо и не слишком громко, а с каким-то неверием, типичной нотой упрека и мучительным придыханием, констатировал Саске.              — Я… — неуверенно начал мямлить что-то блондин, как вдруг почувствовал руку в своих волосах, что ласково пропустила светлые пряди сквозь длинные пальцы и улеглась на затылке, неожиданно утягивая подростка внутрь дома.              Боруто ощутил носом теплую и мягкую ткань белой футболки, втягивая приятный свежий аромат стирального порошка. Он был бесцеремонно придавлен спиной к захлопнувшейся двери, пока Саске всё ещё прижимал лицо Узумаки к своей не подымающейся, замершей груди.              — Саске… — тихо попытался хоть как-то нарушить молчание подросток, пусть и совсем не представлял о чем говорить.              — Ты весь холодный! — в привычном тоне раздражения и морщась от недовольства, заявил мужчина, сжимая пальцы на плечах блондина. — Позже всё! Тебе нужно согреться, наконец. Горячего выпить. Где ты был вообще?! Всё это время!              Боруто сперва растерялся, не понимая, отвечать ли ему на вопрос, пить ли горячее, или…              — В смысле, с чего это тебя это волнует?! — в тон Саске закричал Узумаки с истеричной ноткой. — Что-то тебя не интересовало, где я, и что со мной, пока ты был в Германии! Я до тебя даже дозвониться не мог, а когда смог, трубку взял чужой человек под аккомпанемент какой-то пьянки! И теперь ты требуешь от меня ответов каких-то?! И разговариваешь так, будто всего этого не было!              — А-ах, — устало и с явным неудовольствием протяжно вздохнул Саске, убирая руки в карманы брюк. — Это всё недоразумение, — твердо пояснил он. — Я три недели провалялся в больнице, а трубку взяли мои соседи по номеру, стоило мне вернуться и поставить телефон на зарядку. Понимаешь?              Боруто в растерянности сжимал какие-то чеки в кармане куртки и смотрел в пустоту, пытаясь осмыслить только что услышанное и, главное, принять. Саске же упорно сверлил подростка черным взглядом, сам кое-как пытаясь поверить, что вот сейчас, после всех этих долгих месяцев, перед ним действительно стоит Боруто, и они болтают о таких глупых вещах. Откровенно говоря, он не раз представлял их встречу, дописывая очередную главу, сдавая манускрипты в издательство, идя на очередное интервью — невольно проигрывал их абстрактное воссоединение снова и снова, и совсем, совсем не так странно и статично. Вместо воплей и объятий они стояли в прихожей и не могли понять, что им вообще делать, что думать и чувствовать.              Что было с Боруто, что он думает о Саске сейчас — вот, что пытался понять Учиха, рассматривая чужую куртку, впалые щёки и синяки под глазами юноши. Хотя по большей части они оба даже не могли толком поверить и осознать тот факт, что всё это реально, что они действительно стоят сейчас в одном помещении, рядом друг с другом, и это вовсе не сон, не фантазия, а то, что, происходит в реальном времени здесь и сейчас.              Узумаки нервно метал взгляд от угла к углу, не решаясь обратить его на Саске и... принять, принять тот очевидный факт, что всё это время он БЫЛ НЕ ПРАВ.       Что он придумал себе кучу непонятного негативного бреда об этом человеке, что так глупо рубанул с плеча и ни в чем не разобрался, сбежал, побоялся даже выяснить что-то, а ведь всё могло бы закончиться гораздо раньше и гораздо проще, нужно было просто смело посмотреть всей ситуации в глаза.       Всё сказанное Саске ныне звучало так правдоподобно и просто, складывая все пазлы в одну картину, что Боруто даже не мог опровергнуть и крикнуть «Не верю», ведь он и сам понимал, как это будет глупо, ведь перед ним стоял не абы кто, перед ним стоял Саске. Саске, которому похуй, который не увиливает и не врет, который не стал бы водить Боруто за нос, просто потому что ему это совершенно не нужно.              Саске, как всегда прекрасный даже в домашнем, даже с таким привычно недовольным лицом в черной тени отросшей челки. Саске, который стоит совершенно открытый, уверенный, выпячивая грудь вперед и лениво держа руки в карманах брюк. Это его дом, его запах вокруг, и Боруто чувствовал себя здесь, как щенок на территории сильного и свирепого волка.              — Я не знал, — отчаянно прошептал подросток, боязливо поднимая на Учиху дрожащие зрачки влажных голубых глаз. — Я не знал…              — Конечно же, ты не знал, ведь ты оборвал с нами все контакты, — твердо констатировал Саске, в котором от этого лепета вдруг взбушевал огонь.              Боруто стоял перед ним совсем крошечным серым пятном с русой макушкой, дрожащий, как осиновый лист на ветру, сжавшийся, пытающийся удержать в грудной клетке бешено колотившееся сердце и не знающий, куда спрятать свои глаза, которые зря, очень зря то и дело поднимаются на Учиху, не нарочно раздразнивая и распаляя его.              Подросток не понял даже, как так вышло, что картина вокруг пошла хаотичным мутным кубарем, а на руке образовалась стальная хватка, что тянула его куда-то, и вот перед глазами потолок, а под спиной — мягкая, пружинящая поверхность.              Лежать в куртке и обуви на диване — чувство довольное странное, особенно, если что-то придавливает сверху.              Боруто, кажется, ещё никогда не видел такого мерцающего бриллиантами блеска в черных глазах, что смотрели на него в наклоне, испытующе, по-звериному.              — Где ты был четыре месяца, Боруто? — низким гортанным голосом вопрошал Саске как-то не по-человечески, нереально, будто бы голосом прямо в голове, как обращаются к людям обычно демоны или боги, врываясь в сознание тьмой глаз, которые захватили подростка и не позволяли разорвать контакта.              — У Конан, — сразу же не раздумывая выдал он.              — Кто такая Конан?              — Женщина, — тупо высказал Узумаки первое, что пришло на ум, а мыслей в голове от паники становилось всё меньше.              — Вы спали вместе? — даже не решаясь поддаваться на глупые провокации, которые только уведут от темы, сразу же спросил Саске то, что забеспокоило его в первую очередь, ибо всё это время Учиха всё ещё считал Боруто ни много ни мало своей второй половиной, в отличие от оной «половины».              — Да, — без раздумий ответил блондин, и у мужчины дернулась бровь. — Но секса не было.              — Почему ты не возвращался домой?              — Я трус, — честно выдохнул Боруто Саске в лицо. — Я не знал, как распутать весь этот клубок. Если бы я доказал отцу, что не домогался до Химавари, то проблемы были бы уже у Химавари, которая сама поцеловала меня, если ты в курсе всей истории. А если я признаю при нём, что приставал к ней, то его реакция может быть вообще непредсказуемой.              — Она заварила — её проблемы, нет?              — Она моя сестра! — паника быстро сменилась огнём в голубых глазах. — Ты не понимаешь! Моя мама, она… проведет её через кучу всяких унизительных для девушки процедур, потому что у неё в голове куча всяких тупых традиционных устоев, ты не представляешь, какой это для Химавари будет стресс.              Саске сощурил глаза, долго вглядываясь в Боруто. После чего фыркнул и убрал прежний напор, расслабив лицо и чуть отодвинувшись, но всё ещё не слезая с чужого тела.              Теперь он сам просто сидел на подростке, не поднимая на него глаз и не говоря ни слова. Пауза затянулась.              — Саске…              — Мы искали тебя.              С дивана свалился пульт, и телевизор тихо выключился.              — Я места себе не находил всё это время, Боруто.              Боруто не отводил от Саске взгляд, сжимая челюсти в стыду за себя.              — Я, конечно, дохуя литератор, но у меня нет слов сейчас для тебя, — Учиха посмотрел на искривлённое в гримасе внутренней боли и вины лицо, даже не пытаясь удержать себя от того, чтобы положить на него ладонь. — Ты идиот, мелкий, — он погладил большим пальцем порозовевшую на холодной улице скулу. – Просто идиот. Ребенок. Инфантильный. Оборвал все контакты со мной. И правда, трус. Или наоборот? Вы с сестрой — два сапога пара. Она уже давно приняла всю вину на себя, и Наруто защитил её от большей части материнских наказаний или что у вас там такое. Насколько я знаю, её сводили к психологу всего раз, и на этом ситуация была исчерпана. Все были больше заняты твоими поисками. Как и сейчас.              — А… — Боруто выпал куда-то в астрал. Казалось, если его мозг примет тот факт, что всё это время он сам создавал себе проблемы, то серое вещество вскипит. С одной стороны, это было прекрасно. Он мог вернуться домой, всё уладить. Правда, с большим трудом, морем слез, криков и истерик, а отец даст ему по жопе всё-таки, но…              — Раздевайся, — бескомпромиссно приказал Саске, вставая с подростка.              — Ч-что?! — выдохнул он, не успевая продумать услышанное.              — Ты хочешь и дальше топить снегом мой диван? — Учиха недовольно изогнул бровь, глядя на растрепанного Узумаки, лежащего на мебели в верхней одежде и даже обуви. — Я пойду, сделаю чай.              — П-прости, — сразу стушевался Боруто, суетливо вставая на пол и расстегивая куртку.       Будто бы он сам себя за руку через полдома протащил и бросил на этот злосчастный диван.              Когда Узумаки снял верхнюю одежду и зашёл на кухню, Саске опускал чайные пакетики в кружки, глубоко задумываясь о чем-то своём с совершенно угрюмым видом. На Боруто накатило множество воспоминаний, связанных с этим местом. С этой кухней. Как он часами готовил на ней, чтобы обратить на себя внимание, услышать похвалу, и слышал её, пускай скупо, в истинной учиховской манере. Как Саске открылся ему и рассказал про своё прошлое, даже про то, чего не было в книге. Как они обсуждали здесь школьную литературу, и Саске давал Боруто советы, говорил о писателях любопытные факты, о которых никогда не говорили в школе… Много, много всего.               Запах поджаренного хлеба, запах сигарет — так пахнет улыбка Саске, внешне снисходительная, еле заметная, очень редкая, но искренняя и заставляющая сердце трепетать. А сейчас на нём нет этой улыбки. Нет из-за Боруто. И от того ему стягивало грудную клетку болью.              — Саске… — мучительно тихо прошептал подросток, подходя к мужчине со спины и утыкаясь носом между лопаток, вновь втягивая приятный свежий аромат. — Мне так жаль… Эта книга, ты написал её, чтобы найти меня? Или это я уже себе придумал?              — Ты её читал? — спокойно спросил Учиха, не шевелясь.              — Да, только что дочитал, — продолжал шептать Боруто, опаляя спину Саске горячим выдыхаемым воздухом.              — Тогда и сам должен понимать.              — Да… теперь я понимаю… — блондин сильнее вжался лицом в учиховский позвоночник, не решаясь обнять. Чувствовал, что не имеет права.              Боруто прикрыл глаза, наслаждаясь этой странной долгожданной близостью, этим долгожданным теплом. Казалось, всё это время он бродил по снежным долинам, все эти месяцы провел где-то в холодах, и только сейчас, лишь сейчас наконец-то он получил хоть капельку тепла.              — Словно часть души, да? — самозабвенно проговорил Узумаки, вспоминая книгу. — Это страшно признавать. Но только рядом с тобой я обретаю самого себя. Только сейчас мне всё кажется таким простым и очевидным. Вещи, в которых я не мог разобраться всё это время, складываются в ясную картину. И весь я сам, кажется, складываюсь в ясную картину.              — Боруто… — тихим и низким голосом обратился Саске. Он не мог больше этого выносить, не мог больше держать себя в руках. Наконец-то, он наконец-то рядом! Его маленький мальчик наконец-то здесь, в его доме, не на улице в подворотнях, не у незнакомых женщин или где угодно ещё, он тут, совсем близко — обернись, протяни руку, сожми крепче, сорви всю одежду — и он твой, никуда не денется, не выскользнет и не убежит.              Саске обернулся и, уже не думая ни о чем кроме своего маленького комочка глупости и теплоты, придавил того к посудомоечной машине, вдавливаясь в него всем телом и обнимая руками за голову и плечи.              Боруто и понять не успел, как уже был утянут в поцелуй, совсем не такой нежный и продуманный в каждом движении, как их первый, а собственнический, властный, подчиняющий, неконтролируемый. Саске прижал подростка к себе сильнее, запуская руку под чужую футболку и чувствуя горячую бархатную кожу под пальцами. Огонь разгорался в нём с какой-то неестественной быстротой, заполняя всё сознание одной мыслью — поглотить этого глупого ребенка целиком, что в переводе со звериных инстинктов на человеческий означало: сжать как можно крепче, вылизать всюду и трахнуть, так трахнуть, чтобы он не смог ходить, чтобы он никуда не смог даже уползти из его логова.              Учиха дышал тяжело и часто, чувствуя в теле жар и продолжая бездумно насиловать влажный и теплый рот Боруто своим языком, пока тот блаженно скулил и постанывал от такого настойчивого поцелуя и блуждающих под футболкой рук. Не оставалось никаких адекватных мыслей, кроме этого всепоглощающего влечения, а ведь, казалось бы — сейчас надо поговорить, поругаться, помириться, расставить все точки на i, но их сердца тянулись друг к другу, тянулись с одной целью — заполнить эту пустоту внутри, что была там всё это время, стать, наконец, единым, ведь по отдельности они не живут — существуют.              Наконец, Саске оторвался от мягких губ, и, пытаясь отдышаться, выдохнул повелительное:       — Пошли, — и схватил блондина за руку вновь, но в этот раз нежно, переплетая пальцы и сжимая их в томительном нетерпении и страхе того, что Боруто вдруг ускользнёт от него в очередной раз, и больше он никогда его не увидит.              Узумаки торопливо поднимался с Саске по лестнице, пока перед глазами всё прыгало и мерцало, прекрасно понимая, куда они идут и зачем. Он хотел сейчас этого, хотел больше всего на свете — чтобы ему доказали всё без слов, чтобы они прочувствовали друг друга и поняли всё, общаясь на другом языке, на том, который не коверкает истинный смысл чувств и не врёт.              Саске опускает Боруто на постель бережно, но в каждом его угловатом движении чувствуется настойчивость, словно он даже не рассматривает отказа — его и не будет. Подросток лишь мельком успевает осмотреть углы в серых обоях спальни Саске, что ассоциировалась у него с запретной территорией этого дома, на которую ступать ему всегда было как-то боязно, и был он тут всего пару-тройку раз. Здесь другая атмосфера, другой запах, под спиной мягко прогибается широкая заправленная кровать и хрустит постельное белье, и сознание Узумаки от этого наполняется захватывающим и волнующим трепетом возбуждения, судорожно выдыхаемого через рот, пока Учиха наваливается на него, не давая больше шанса на отступление.              Неожиданно Саске перевернул Боруто на живот, после чего аккуратно, но нетерпеливо, прошёлся под его кофтой по позвоночнику и лопаткам, собирая одежду в складки и наклоняясь к уху блондина, опаляя его горячим шёпотом:              — Не могу больше в эти прелюдии, — его голос хрипло дрожал и срывался от нестерпимого возбуждения, по всему телу Узумаки пробежали тысячи мурашек, — хочу просто трахнуть тебя прямо сейчас, — бескомпромиссная констатация факта.              Саске, даже не дожидаясь ответа, сразу стянул с Боруто кофту — тот и не сопротивлялся, скорее, помогал, и помог также скорее избавиться от штанов, всё ещё лёжа на животе.              Во всей этой поисковой канители Учиха, казалось, уже и забыл, как однажды в своё время его свело с ума это тело. Изящная тонкая спина в идеально гладкой светлой бархатной коже, под которой отчетливо виднелся чарующий орнамент лопаток и позвонков. Вид круглых упругих ягодиц и вовсе сносил окончательно крышу, переполняя всё естество лишь одним пылким и страстным желанием, стирая всё остальное.              Учиха, не теряя лишних секунд, нагнулся сразу же к тумбочке, в которой лежал давно забытый подаренный коллегами с работы ромашковый крем для рук в наборе с пеной для бритья. Нанеся крем на пальцы, он вновь, всё ещё не теряя жара возбуждения, припал к шее Боруто с задней стороны, остервенело прикусывая её и лаская языком, пока одна рука сжимала плечо, а вторая пальцем проникала в сфинктер.              — Расслабься, — нежно прошептал он, целуя Боруто под мочкой уха.              — Ах-м-м, — не сдержался от стона подросток, когда палец вошёл на две фаланги.       Не самое приятное чувство, но мечтательное предвкушение того, что последует дальше, перекрывало собою всё, да и Саске действительно был предельно аккуратен, пускай и сложно было себя сдерживать и контролировать. Он продолжал целовать Узумаки позвонки и лопатки, не прекращая растягивать мышцы ануса и вводя уже второй палец внутрь, пока сам юноша издавал рваные вздохи и комкал в руках подушку.              По факту Саске не очень любил, когда всё так — без презерватива, без смазки, но сейчас ему было крайне всё равно, пока на языке всё ещё был вкус кожи Боруто. Он зарылся носом в мягкие светло-русые волосы, втягивая приятный хвойный аромат шампуня, и блаженно прикрыл глаза, потираясь щекой о макушку. После чего приподнялся на руках, снова возвращаясь к тюбику с кремом.              — Я постараюсь быть аккуратней, а ты постарайся расслабиться ещё, ладно?              — Угу, — Боруто в предвкушении прикусил губу, по лбу стекла капелька пота. После того, как в заднице уже побывали пальцы, принять в себя член не так уж и страшно. Пока он, конечно, не начнет входить. Чувство было такое, будто на колечко мышц надавливает не мягкая круглая головка, а бейсбольная бита. — М-мх!              — Расслабься, — уже строже произнес Саске.              — Пытаюсь, — прокряхтел подросток, будто на грани смерти. Учиха же про себя отметил, что трахать его обдолбанного было в разы проще — все мышцы расслабленны наркотиками, а тут Боруто нужно себя капельку преодолеть, чтобы это контролировать. В итоге Саске входил довольно долго, но когда первый порог был преодолен, стало в разы проще. — Ах-н... ц! Черт… ах…              «Ещё немного… ещё чуть-чуть, и я смогу сделать тебе приятно», — хмурясь, уверял Учиха, стараясь бережно двигаться внутри. Пока он понимал, что Боруто больно, то и сам толком не получал удовольствия, хотя физически ощущения уже были нешуточным кайфом — мягкие стеночки плотно обхватили его член, а стоны дразнили невообразимо, хотелось услышать их ещё и ещё. Постепенно Саске начал двигаться смелее, пробуя самый удачный, по собственному наитию и опыту, угол.              — А-а-х! — этот стон был уже откровеннее и громче. — Так, да, Саске, ещё… — сладко и тихо выдыхал подросток, краснея от стыда за то, как это прозвучало пошло. Учиха уже трахал его на полную, вновь и вновь проходя головкой по простате, заставляя все мышцы судорожно сокращаться в удовольствии от проносящихся по телу импульсов кайфа. — Ах! Ха-а… н-н! Ах!              Волны бешеной эйфории накатывали на него снова и снова, отчего он метался по подушке и выгибал спину, вновь и вновь впиваясь в простыни ногтями рук. Он просто не знал, куда деваться от всех этих ощущений: его словно топили океаном удовольствия, и нервная система грозилась едва ли не вырубиться от такой нагрузки, заставляя хоть как-то выпускать эту энергию через бесконечные громкие стоны, наполненные страстью и сладостной мукой.              Прямо сейчас его трахает Саске, Саске, который всё это время искал его, волновался о нём, думал о нём, ждал их встречи, и, по правде, Боруто тоже так сильно желал этого, что боялся даже думать об этом, как о несбыточной мечте, и теперь вдруг так неожиданно всё это воплотилось в реальность. Учиха мог бы иметь сейчас в этой постели кого угодно, но именно в его бёдра вжимаются пальцы Саске, и именно в него он вколачивается сейчас, совершенно теряя рассудок и на подсознательном уровне ассоциируя весь этот процесс соития с процессом овладевания всем — душой, сердцем; овладеванием до такой степени, чтобы отныне они всегда были вместе, чтобы Боруто больше не делся от него никуда никогда.              — Саске! Саске!.. — как мантру продолжал выкрикивать Узумаки срывающимся сиплым голосом, доходя до пика, до дрожи, стягивающей жгутом все конечности и внутренности, пока Учиха надрачивал его член. — А-а-ах! — выкрикнул он, кончая, и даже слёзы отчего-то наворачивались на глазах.              После нескольких движений внутри, он почувствовал довольно тяжелый вес на своей спине и прикосновение губ к шейным позвонкам. Саске глухо выдохнул.       Несмотря на то, что он был не пушинкой, Боруто это даже как-то мазохистически нравилось — ощущать на себе его вес. Они наконец-то были вместе, и это рождало ни с чем не сравнимое тепло в груди, которое озаряло желтый свет фонарей в окне золотом, а серые стены — перламутром.              — А теперь, Боруто… – твердо заговорил Саске, поднимаясь с кровати и разыскивая по комнате взглядом одежду. — Прости, но вместо того, что нежиться в постели, я предпочту выслушать твой рассказ.              

***

                    И Боруто рассказал. Всё. Кроме одной детали.              Он не смог признать при Саске факта того, что сидит на мете.              Он твердо решил, что с порошком покончено. Неважно, как будет тяжело это бросить, он сделает это. Ради Саске, ради папы, ради самого себя. Рядом с Учихой он не мог быть ничтожеством, он обязан был на него равняться и стремиться к его уровню, а иначе находиться в этом доме он не имел права.              Они сидели на кухне и курили, каждый обдумывал что-то своё. Саске переваривал выслушанную историю, а Боруто переваривал своё нынешнее состояние.              — Знаешь, Саске… — с некой нотой мечтательности вдруг заговорил подросток, мягко улыбаясь одними уголками губ и глядя усталыми голубыми глазами на изящный танец клубов серого дыма. — Это всё удивительно, — он перевел взгляд на Учиху, что сидел, как обычно, с холодным, ничего не выражающим лицом, но всё же блеска в черных глазах стало больше. – Я спрятался в такой глубокой норе, закрылся в скорлупе от всего остального мира так, что меня не мог найти даже папа, со всеми его связями. Наверняка он задействовал все каналы, которые только было можно. А нашёл меня в итоге ты, даже не ища. Ты просто вложил все свои чувства и талант в книгу, а она сама нашла меня. И вряд ли бы это сработало с кем угодно другим, это сработало, потому что ты –талантливый знаменитый писатель, о котором я слышал всюду, где бы я ни был. И теперь я думаю о том, насколько же сила творчества поразительна, просто невероятна, и насколько невероятны люди, в руках которых эта сила, насколько невероятен ты. Это так… бесподобно.              — Хм, — взгляд мужчины потеплел и он по-доброму усмехнулся, — ты не первый, кто увидел подобную силу искусства. Скажу больше, раньше и по сей день люди, особенно правящие, видят это, отсюда и берет начало, к примеру, цензура. Или обилие литературы патриотического характера. Это сейчас творчество воспринимается как нечто, что обязано развлекать. А когда в творчестве доносится мысль — это становится классикой. Когда творчество способно и увлечь зрителя, и донести важную мысль — это уже успех, шедевр. Кстати также это, можно сказать, основа педагогики: интересно подать материал так, что обучаемый и не заметит, что он учится. На это способны немногие… – Саске еле заметно улыбнулся и отвел взгляд, после чего посмотрел на подростка вновь. — Спасибо, Боруто. Очень приятно слышать такие слова от тебя, ведь ты даже не литературный критик, поэтому из твоих уст это звучит очень искренне. Я чувствую, будто действительно делаю что-то важное.              — Так и есть, Саске! — загорелся Боруто, расплываясь в улыбке, такой широкой, какой не улыбался, наверное, с тех пор, как ушёл из дома. — Твои книги и правда влияют на людей. Я встречал многих, кто их читает, и каждый явно находил в них для себя что-то, особенно те, кто проходит через то же самое. Я так часто слышал о них, ты словно преследовал меня всюду. И знаешь… — Боруто стыдливо отвел взгляд. — Я тоже хочу так. Тоже хочу делать что-то важное. Кажется, я всегда этого хотел, с самого детства.              — Это прекрасно, но смотря ради чего. Смотря какой ты хочешь отдачи. Хочешь, чтобы люди тобой восхищались и хвалили тебя, хочешь всеобщей любви? Тогда ничего не получится. Мотивация на совершение одного и того же действия часто влияет на его итоговый продукт.              — Моя мотивация… С этим я ещё не разобрался.              На лице Саске промелькнула легкая улыбка, и он протянул руку через стол, чтобы потрепать Боруто по голове:              — Просто следуй своему пути, и постепенно ты всё поймешь.              — Ага, — радостно кивнул подросток, подставляясь удобнее под гладящую руку, после чего встал со стула. — А теперь… — он глубоко вдохнул и выдохнул, собираясь с духом. — Мне пора домой.              

***

      

      Боруто стойко пережил все слёзы и истерики, ожидавшие его дома, стараясь представлять в особо эмоциональные моменты, что всё это не с ним. Он постарался объяснить всё родителям так, чтобы они поняли. Имени Конан и Обито поклялся не выдать, даже если отец и мать будут его пытать. Наговорил чего-то про обычную приютившую его семью католиков.        — Я уже думала… Господи… — всхлипывала Хината в объятиях сына, что за время отсутствия наконец-то перерос её на сантиметр. — Я думала, что тебя постигнет участь Неджи… Что эти улицы снова заберут у меня самое дорогое… Из-за меня… Мальчик мой… — она стиснула Боруто сильнее, и он тоже крепче обнял её в ответ. Душу разрывала постыдная боль вины, хотелось исчезнуть, сделать что угодно, чтобы всё исправить. Про дядю Неджи он слышал лишь немного и мельком, и с нынешней ситуацией связать логически ничего не мог, а спрашивать об этом, очевидно, и вовсе не стоило.       Наконец настал момент, когда Боруто остался наедине с отцом в его кабинете. Так начиналось самое трудное.              — Объясни мне нормально, каким образом ты всё-таки решил вернуться.              Подросток потупил взгляд, прикусывая губу. Как-либо врать и увиливать становилось всё сложнее. Подать всю эту информацию так, чтобы не вызвать подозрений, казалось и вовсе невозможным.              — Я… я прочел книгу Саске, и мне показалось, что в ней есть явный намек на то, что вы меня ищете. Поэтому сегодня я решил отправиться к нему, и он всё рассказал. Я сразу приехал сюда.              — Я тоже прочел его книгу, — Наруто поднял на сына строгий тяжёлый взгляд, такой, что у младшего Узумаки по спине прошли мурашки, а душа ушла в пятки. — Я вижу в ней много намеков на то, что описанная в ней «дружба» довольно странная. Я не хотел говорить об этом с Саске, потому что, зная его, он бы просто зачитал мне умную лекцию про литературные приёмы и ушёл бы от ответа. Поэтому я ждал. Я знал, что если ты появишься из-за книги, значит, мои догадки, скорее всего, верны.              Казалось, время остановилось. Или же Боруто просто хотел его остановить навечно. Он громко сглотнул, его зрачки задрожали, а сердце с болью застучало в бешеном ритме. Но он всеми силами пытался сохранить спокойный вид, сидя на стуле перед столом отца. Наверняка ещё есть шанс, ещё есть шанс вывернуться, спасти Саске от отца и больше никогда, просто никогда с ним не видеться.              — Мы с Саске были довольно близки раньше, любили каждодневно трындеть «за жизу», и я знаю его, как облупленного, — Наруто пристально смотрел на подростка, наклоняясь к нему чуть ближе и делая голос тише, но ещё тверже и уверенней. — Я знаю, что Саске ненавидит такие слова как «любовь». Он никогда не скажет «Я люблю тебя» даже самому важному и близкому на свете человеку. Именно поэтому он лучше обзовет это дружбой, такие у него тараканы в голове. Просто он верит, что слово «любовь» априори лжёт и искажает понятия, а слово «дружба» или «друг» более искренно. Однако я, например, не считаю, что с друзьями спят или называют их «второй половиной своей души», — Наруто цокнул и горько усмехнулся, откидываясь на спинку кресла. — Я никогда не думал, что доверяя тебя Саске, в итоге я получу такое.              — П-пап, — голос Боруто дрожал несмотря на то, что он изо всех сил старался сделать его спокойным. Взгляд метался из стороны в сторону, выражение лица было каким-то нелепым. Страх на грани ужаса заставлял ладони потеть, а пульс в висках был громче собственной речи, — ты что, думаешь, я и Саске..? Да это и правда просто его литературный приемчик! Чтобы читателя это больше зацепило, он сделал все эти чувства глубже и ближе к любви, потому что им только это и нужно!              — Это всё неубедительно. Всё складывается в очевидную картину, Боруто. Не пытайся мне лгать.              — Папочка! — подросток сорвался в истерику, вскакивая с места и в панике глядя на отца. — Думай, что хочешь, но только, пожалуйста, пожалуйста, не делай ничего ему! Хочешь, я его больше никогда не увижу? — Боруто перешел на умоляющий дрожащий шёпот. — Если ты нас в чем-то подозреваешь, я просто не буду с ним больше пересекаться, никогда.        Давая такое обещание, Боруто только что, даже не раздумывая, но всё прекрасно осознавая, подписал себе приговор вечного несчастья. Приговор смерти. Вечной пустоты и мучительной тоски, наверное, до самого конца. Оторвать от себя Саске было для него примерно тем же самым, что оторвать конечность — это будет уже никогда не заменить, не восполнить. И пускай ему будут говорить, что он всё забудет и найдет себе кого-то другого. Любой протез будет лишь протезом.       Но всё это не имело значения. Ради Саске он готов был на это пойти. Лишь бы его не тронули и пальцем, он готов был сделать что угодно.       Даже расстаться с ним навсегда.       — Хмф, — Наруто вновь хмуро усмехнулся, скрещивая руки на груди. — Какая бурная реакция. Ты легко поддался на эту провокацию в очередной раз доказал, что я прав.              — Пап… — Боруто всхлипнул, не отводя от мужчины дрожащих зрачков.              — Боруто… — отец прикрыл глаза на серьезном лице и затем обратил взгляд к сыну. — Я же сказал, что прочитал книгу. Я понял суть ваших отношений. Хех… — он поставил подбородок на согнутую кисть и задумчиво ткнул пальцем стопку бумаг. — Две половины одной души… Разрывать их у меня нет никакого желания, даже если по сути всё это аморально. Я не хочу снова тебя потерять, — Наруто тяжело вздохнул. — Даже если я не особо верю в подростковую любовь, я могу поверить в… чувства Саске.              Юноша смотрел на отца, расширяя всё больше глаза и не веря услышанному. Он просто не мог поверить.              — Я не буду вмешиваться в ваши отношения. Ты уже взрослый. К тому же, через неделю голосование, и если я стану президентом, наблюдение за тобой, как и за всеми членами семьи, будет круглосуточное. Однако мне неинтересна твоя личная жизнь, это будет охрана, а не шпионаж. Но, всё же, я надеюсь, ты не будешь торопиться и делать глупости. Сохрани, пожалуйста, своё достоинство и достоинство нашей фамилии.