Crazy in love with you

      Прошло 13 лет. Гамбург. Германия.       — Ма, а мы тоже здесь на неделю или подольше поживем? — девушка распихивала по ящикам свои вещи.       Семья, состоящая из матери и девочки-подростка, несколько часов назад прибыла в Гамбург и располагалась в новой квартире. Обнаружив свободную комнату, Ким решила занять её первой. Поместив туда все свои вещи, она плюхнулась на кровать. Не дождавшись ответа, молодая особа вновь пронзила комнату голосом:       — Ма-ам?       — Сейчас 4 часа утра, а я не спала 2 дня… Неужели нельзя подождать? — уставший голос Харлин возвестил о её плохом настроении.       — Ага. А ты у нас больше всех любишь покой! — съязвила девушка и кинула подушку в закрытую дверь.       Недавно они были в Италии, где Ким наконец нашла себе единомышленников, что во всем её поддерживали. Однако не прошло и двух полных недель, Харлин вновь потащила дочь, как она выражалась, «посмотреть мир». Девушка, сколько себя помнила, всегда путешествовала, поэтому вскоре прекратила общаться с окружающими — всё равно придется уезжать. Несмотря на препирания, Квинзель тащила дочь против воли и страшно негодовала, когда та, обидевшись, запиралась в комнате или просто уходила, не отвечая на звонки.       Девушка перевалилась на бок и накрылась рваным одеялом. В дверь постучали, но ответа не последовало.       — Это я, Ким, — Харлин зашла в комнату. — И что же теперь не дает тебе покоя? — вскинула бровь Квинзель.       Она ничуть не изменилась. Казалось, что Харлин вообще не знает, как устроено время. Всё те же блондинистые волнистые волосы и живые голубые глаза. На лице вечная улыбка, которая никак не желала уходить. Квинзель была невероятно бледной и самое удивительное, что это даже не признак какой-нибудь болезни. Её кожа действительно казалась совершенно белой.       Порой Харлин вела себя очень странно: кидалась на прохожих, разговаривала с пустой комнатой или звонко смеялась, пугая окружающих. Ким связывала такое поведение с тяжелой работой — заниматься с психически нездоровыми людьми и не измениться невозможно.       Сама же девочка походила на мать только внешне. Однако к десяти годам и это самую малость изменилось: при плохом освещении её глаза отливали зеленью. Заметив данную особенность, Харлин первое время очень нервничала и постоянно теребила прядь волос. По характеру же они сильно отличались — мать скорее походила на некого «клоуна», когда не оглядывалась в испуге. Квинзель часто смеялась, веселилась и вела себя донельзя беспечно. Ким, наоборот, была холодной и решительной. Она испытывала некое отвращение к окружающим, однако обладала, в отличие от матери, хоть каким-то чувством такта, в любом случае, не высказала первому встречному всё, что о нём думает. За всю жизнь девушка успела много чему научиться, в том числе и преступать закон. Ким владела навыками воровства, хорошо разбиралась в холодном и огнестрельном оружии, к которому питала некую симпатию. Разумеется, её изредка ловили, но благодаря внешности, которая досталась от матери, девушку быстро отпускали. От Харлин она получала одобрение к такому роду «проказ».       — Мы здесь надолго? — подала голос Ким, осматривая комнату.       — Не знаю. Возможно, что и недели не проживём, — небрежно отмахнулась Квинзель. Хоть она буквально секунду назад жаловалась на усталость, сейчас в её глазах был виден азарт и жажда приключений.       — Золотце, может мы пойдем… и обчистим парочку магазинов? — видя возмущенное лицо дочери, Харлин добавила. — Ну или можем прогулять по городу, познакомиться с кем-нибудь? — она с воодушевлением уставилась на Ким, но та даже не посмотрела в её сторону.       — А толку? Всё равно уедем, — девушка отвела взгляд. — И не называй меня Золотцем.       — Хорошо, Солнышко, — Ким закатила глаза, на что Харлин откровенно расхохоталась. — Ох, ох, хватит дуться!       — У меня даже нет друзей! Только с тобой и общаюсь, — она сложила руки на груди. — Мам, почему мы одни? И где папа? — Ким переступила запретную черту. Девочка выросла и давно уже не верила байкам мамы о его страшной гибели, тем более, что в рассказах Харлин постоянно менялись места событий и профессии.       Как и ожидалось, Квинзель больше не выглядела веселой. Её лицо стало серьёзным, если не сказать злым.       — Ким, мы это уже обсуждали, — вот он, тот единственный случай, когда Харлин становилась строгой. — Никаких вопросов, — и не сказав больше ни слова, она вышла из комнаты.       До звонка будильника Ким лежала на кровати, уперев взгляд в потолок, и думала обо всём на свете.       Послышались шаги и звук закрывающейся двери. «Отлично, теперь я одна…» Девушка, спихнув с себя одеяло, окончательно проснулась. Дойдя до кухни и, как всегда, не увидев завтрака, она нашла записку: «Солнышко, я по делам, еду найди сама.

Целую, Харлин».

      Шумно выдохнув, Ким подошла к холодильнику и, открыв дверцу, обнаружила там только пустую банку.       — Отличное утро, шикарный завтрак и замечательная семья! — захлопнув холодильник, девушка посмотрела в окно. Город оживлялся, повсюду ходили люди; неподалеку была река, через которую пролегали многочисленные мосты, соединяющие соседние кварталы. На улице был прекрасный солнечный день. Решив прогуляться и познакомиться с городом, девушка направилась к реке. По приезде она слышала, что тут есть порт, и, наслаждаясь солнцем и прохладным ветерком, пошла исследовать окрестности. Чтобы не упасть в голодный обморок, Ким в ближайшем супермаркете купила пару батончиков, стащив у одного из покупателей кошелек.       Через несколько кварталов послышались пароходные гудки, сообщающие верное направление. Девушка помчалась вперед, предвкушая маленькое приключение. Однако всего через каких-нибудь десять метров Ким различила знакомый смех. Спрятавшись за углом соседнего дома, она нашла то, что потревожило её слух: мама с мужчиной, который вырядился в дурацкий костюм. Девушка сразу догадалась, что Харлин флиртует, хотя не поняла ни слова из их диалога. Почувствовав отвращение, Ким отвела взгляд. Она давно знала, что «талант» психиатра не может принести достаточно денег, но всё же надеялась, что это просто безобидное заигрывание, и быстро ушла.       Так прошло три дня с их приезда. Харлин возвращалась домой поздно, но всегда с какой-нибудь едой или жалкой одеждой. Ким почти не видела мать, и это её вполне устраивало. Выбравшись как-то раз в город, девушка наведалась в парк и весь день провела там. Квинзель звонила несколько раз, однако постоянно оставалась проигнорированной. Гуляя в гордом одиночестве, Ким ловила на себе завистливые и похотливые взгляды. Самые решительные подходили и пытались знакомиться, но девушка ясно давала понять, что не намерена общаться. Опять раздался звонок, на экране высветилось слово «мама». Ким решительно сбросила вызов и пошла дальше. Вновь послышался знакомый рингтон. Так продолжалось раз семь или восемь, пока девушка не сдалась, нажав на кнопку «ответить». Она не вымолвила ни слова, как тут же из мобильного донесся беспокойный голос Харлин:       — Солнышко, сейчас же поезжай в аэропорт, мы улетаем. Я взяла билеты. Срочно! Домой ни ногой.       — Но мам… — Ким даже не смогла собраться с мыслями, как Квинзель завершила звонок.       «Похоже, что дело срочное. Опять уезжаем, но почему так неожиданно?» — размышляла Ким. На её памяти было всего два или три случая из глубоко детства, когда они так быстро сматывались. « И с чего она решила, что я её послушаюсь? У меня дома личные вещи». Девушка огляделась по сторонам и заметила парня с велосипедом.       — Хэй, приятель, не дашь покататься? — Ким показала пальцем на средство передвижения.       — Э, прости, детка, так просто не отдам, — парень ухмыльнулся.       — Ну пожа-а-алуйста, — она состроила жалобные глазки.       — Может познакомимся, заодним прокачу.       — Ну нет — так нет, — ответила Ким и, вырвав из рук парня велосипед, быстро запрыгнула на сиденье и поехала. Сзади послышался лишь запоздалый оклик онемевшего от неожиданности бедняги:       — Эй, ты чего?       Но Ким уже мчалась по улице, набирая скорость и приближаясь к своему дому. Увидев выбитое стекло и пару мужчин, которые явно не выглядели добрыми пешеходами, девушка затормозила и отъехала назад. Желание вернуться резко утихло. Переметнувшись в соседний квартал, Ким, не издавая ни звука, спряталась за домами и перевела дыхание. Множество вопросов крутилось в её голове, но, решив, что сейчас не самое лучшее время здесь находиться, она направилась в аэропорт. До девушки донесся лишь отрывок разговора: «…босс будет недоволен… опять упустили… может быть в городе…»       Разогнавшись до неприемлемо большой скорости, Ким наконец почувствовала свободу. Сердце бешено колотилось. Ей в жизни явно не хватало такого риска. Через полчаса она прибыла в аэропорт, где, беспокойно оглядываясь, стояла Харлин.       — Мам, почему мы бежим из города? Кто эти люди?..       — Солнце, нам некогда. Самолет ждет, — прерывая её, выкрикнула Квинзель.       Потратив час на регистрацию и бессмысленные попытки Ким выудить хоть какую-то информацию, они наконец сели на рейс Гамбург — Нью-Йорк. После отлета Харлин решительно игнорировала и пресекала все допросы, и девушке пришлось сдаться.

***

      Казалось, что прошла целая вечность. В иллюминаторе, кроме толстого слоя облаков, не было ничего. Лишь вдали виднелось что-то темного цвета, напоминающее небольшой взрыв. Квинзель погрузилась в сон, однако Ким показалось, что она сделала это не из-за усталости, а по другой причине: пресечь все вопросы. От безысходности девушка рассматривала пассажиров самолета и удивлялась их безмятежности. Возможно, так продолжалось бы и дальше, но голос из динамиков нарушил тишину: «Дамы и господа, из-за непредвиденных обстоятельств мы вынуждены сообщить, что полет в Нью-Йорк откладывается. В связи с недостатком топлива для безопасного преодоления климатических препятствий, мы приземлимся в Готэм-сити и сделаем пересадку…»       Дальше Ким не стала слушать, что-то из прошлого щелкнуло в её сознании, но не более того. «Опять однодневные пересадки… И чем заняться в этом Готэме», — размышляла девушка, предвкушая наискучнейший день. Она уставилась в иллюминатор, но почувствовала шевеление в соседнем кресле.       — Мам, как думаешь, сколько… — Ким при попытке отскочить невольно ударилась головой. Вид матери крайне её напугал. Вжимаясь в кресло всем телом, Харлин с каждой секундой бледнела, хотя при её цвете кожи это было практически невозможно. Она впивалась руками в подлокотники, выпучив испуганные глаза. Её всю трясло от страха и безнадеги; казалось, что Квинзель содрогалась от любого шороха. И Ким поняла: грядущий день вовсе не обещает быть скучным.