В моей голове

      Свинцовые тучи плотным ковром устлали небо над Лондоном. Конец августа в городе выдался особенно душным, а оттого дышать, пусть даже в хорошо вентилируемом поезде, было абсолютно нечем. Казалось, что мир сузился до одной только платформы девять и три четверти.       Яркий черно-красный Хогвартс-экспресс будто мускулистый скакун на какой-нибудь средневековой гравюре выпускал снопы пара из-под мощного тела. Платформа, и так наполненная народом подзавязку, в этом механическо-магическом тумане превращалась в сцену из военного фильма. Не было веселых лиц на перроне: чьи-то родители плакали и обнимали свое чадо, повторяя в сотый раз, в каком кармашке лежат необходимые документы, а в каком — еда в дорогу. Другие участники действа на платформе стояли с абсолютно серыми лицами, ни одна эмоция не проскальзывала сквозь железный занавес внутреннего мира.       Мои родители же в спешке выбирались из камина, стоящего поодаль от платформы. Моя форма уже к этому моменту была абсолютно чистой, хоть это и не добавляло мне веса в глазах окружающих. — Зайчонок, нам только дали выписку о статусе крови, — папа протягивал мне какую-то бумагу, перевязанную темно-зеленой лентой. — Сова прилетела, когда ты уже была в камине.       В этом году правила приема в Хогвартс изменились. Даже если ты учился там, как это было со мной, чтобы попасть пусть даже на выпускной курс ото всех теперь требовали официальное уведомление о статусе крови. Многие мои однокурсники решили остаться дома, потому как в их бумагах был неутешительный вердикт.       Я и сама, наверное, чудом избежала этой участи. Матушка являлась волшебницей, потомственной, пусть даже и из очень бедного рода. А вот отец… Он никогда не слышал о магии до брака. Думается, что в моем заключении стоит печать «полукровная». Но это не меняет дело, мне нужно любой ценой попасть в школу. — Спасибо, пап, — на глазах наворачиваются слезы. Кто знает, что может произойти с моими родными в этом году. — Я очень ценю ваши усилия, — ценная бумага отправилась в сумку через плечо ожидать звездного часа в компании домашних снеков. — Ну все, хватит пустых разговоров, — худое лицо матери выражало напускную суровость. Но я-то знаю, что это лишь маска для всех фигур на перроне. — Беги в поезд, а то лучшие места разберут.       Ха-ха, лучшие места. Меня с моей внешностью и характером, уроженку, наверное, самого «непрестижного» факультета пустят разве что в тамбуре постоять. Другое дело, если найду более влиятельных сокурсников… Или ее. Хотя, будем честными, она даже имени моего не знает. Зачем ей сидеть со мной в одном помещении?       Попытка залезть в поезд была обречена на провал: у каждой открытой двери было небольшое уплотнение толпы, там все переругивались, толкались, стараясь первыми пройти в вагон.       Чтобы не участвовать в этой вакханалии, я решила дойти до самого последнего вагона. Признаюсь, нелегко протискиваться среди такого количества людей, еще и с чемоданом, и переноской для кошки. Эта пятнистая гадость как назло начала наматывать по своему временному пристанищу круги, из-за чего тащить ее было сложно. Через пару метров я вдруг вспомнила, что не попрощалась с родителями, так была увлечена оценкой обстановки. Однако, обернувшись, я не увидела на перроне ни одного знакомого лица.       Чем ближе приближалась я к концу поезда, тем народу становилось все меньше и меньше, благодаря чему я даже смогла найти внутри условно свободное купе. Оно было битком набито чемоданами, но, если переставить их более компактно, можно было выкроить себе местечко у окна. Свои вещи я отнесла в багажное отделение, чтобы не загромождать и так небольшое количество свободного места. «Это, наверное, чемоданы особенно классных ребят», — подумала я про себя, — «Раз они даже не задумываются о том, чтобы отнести их как простые смертные в специальное отделение». Но подобное уединение мне было только на руку.       Поезд тронулся, уносясь от летней беззаботной жизни, и мысли потекли в каком-то своем направлении. Во всех прекрасных деревьях, чистейших реках, умиротворенных равнинах я видела образ, аллегорично воздающийся в Ней.       Я вспоминала все те редкие моменты, когда Она смотрела на меня, старалась еще раз пережить это сладостное смущение. А один раз она даже заговорила со мной.       Это было на пятом курсе, после одного из уроков травологии. — Эм, привет, я видела у тебя «Сборник средиземноморских водорослей» на парте, — она поймала меня за руку, когда я уже хотела покинуть классное помещение. — Д-да? Я его в библиотеке взяла… — тогда я жутко смутилась. Еще бы: запястье сразу же будто загорелось нежнейшим пламенем, вокруг внезапно стало катастрофически мало воздуха, да еще и слезы начали наворачиваться. Поэтому я даже не смогла взглянуть тогда на нее, чтобы в миллионный раз рассмотреть милые родинки и пушащуюся прическу. — Когда ты ее вернешь? Я тоже хочу почитать, но она там в единственном экземпляре, — она отпустила меня, и стало чуть полегче. Но все равно сердце билось как дикое, откровенно мешая мне включить ум. — Я ее уже почти дочитала, извини, — поразмыслив, а точнее, поддавшись душевному порыву, я протянула ей только взятую книгу. По ней я хотела готовиться к экзаменам, ну да ладно. — Держи, Гермиона, я потом как-нибудь прочту.       В те мгновения я ощущала себя одновременно окрыленной, коронованной самими богами, и жалкой, а потому быстро сбежала вместо того, чтобы завязать диалог. Как же сейчас я об этом жалею…       Мутное полотно быстро сменяющихся пейзажей и мысли о девушке, в которую я так безответно влюблена, быстро укачивали, убаюкивали, заставляя погружаться в сладкую дрему.       Во снах не было ни смущений, ни страха, не было пышной копны рыжих волос, шрамов и бумаг о статусе крови. Там была лишь блаженная темнота, в которую я и провалилась.