Выбор свободы

Мое милосердное тело! Спасибо тебе за все! В основном, конечно, за то, что ты позволило мне отключиться. Боль была невыносимой. Я чувствовал, что еще несколько минут – и сдамся. Но ты не позволило мне стать предателем. Ты прекратило этот жуткий сеанс. Через несколько часов наш с тобой союз разрушат, и мы, каждый по-своему, будем преданы забвению. Мне жаль расставаться, но это, увы, не в моей власти. Вернее, отчасти в моей, но я принял решение умереть. Я выбрал этот путь потому, что все остальные кажутся мне невыносимыми. Вчера я понял, чего хотел от жизни и чего, увы, никогда не получу. Свободы. Я хотел получать знания, хотел иметь возможность применять их, хотел жить, чтобы приносить пользу людям, помогать им. Но что ждет меня, если я останусь в этом мире? Любой, кто будет стоять чуть выше меня по социальной лестнице, будет помыкать мной, заставлять делать то, что мне претит. Каждый будет пытаться выжать из меня соки, чтобы напитать ими свою ненасытную утробу. Если я останусь жить, я навсегда стану инструментом, винтиком в чудовищной машине жизни. Меня будут пользовать до тех пор, пока я смогу приносить прибыль, но как только мои ресурсы иссякнут – от меня избавятся. Как это глупо – рожать детей, чтобы делать их них рабов. Разве я родился для того, чтобы воплощать в жизнь планы Руперта или Архитекторов? Я человек, у меня есть способности, чувства, есть мечты и есть воля. Но все это я должен подчинить служению другому – тому, кто сильней, у кого больше власти или у кого есть оружие. Я не против служения, но я хочу делать это добровольно, а не из страха потерять семью, работу или крышу над головой. И я понимаю, что в этой жизни я не стану свободным – ни в Нижнем городе, ни в Верхнем. Я готовился к смерти. Я ее ждал. Но когда дверь открылась и в камеру зашли конвоиры, мне отчаянно захотелось жить. Мне стало обидно, что я больше не увижу солнца, что не искупаюсь в Реке, не поцелую Сайну. Я отбивался, как мог, но мое сопротивление сломили без особого труда. Зал для казней находился прямиком под Залом заседаний. Раньше смертные приговоры, а также экзекуции исполнялись немедленно. Сразу после оглашения приговора преступника спускали в зал для казней, и туда же спускались судьи и журналисты. Оттуда велись жуткие и временами кровавые трансляции, потому что еще до моего рождения, при Архитекторе 15-м, в качестве наказаний людям отрубали руки или били кнутом. Но вот уже больше десяти лет казни не показывали по телевидению, однако зрительные места в зале были заняты. На задних рядах я увидел много молодежи, видимо, студенты, будущие дознаватели и судьи. На первых двух рядах – чиновники. Я понял это по их непроницаемым лоснящимся лицам. За ними два или три ряда – простые зеваки. Вернее, не простые – богачи из Верхнего города, на деньги которых и проводится моя казнь. Меня удивило, что многие из них были со спутницами – женами или любовницами. Они сдержанно вполголоса переговаривались друг с другом, но на их лицах читалось оживление и даже возбуждение от предстоящего зрелища. Руперт говорил, что испытывать ненависть к таким людям – нормально. Но в этот момент я не испытывал ничего, кроме жалости. Мои чувства были так обострены, что я почти физически ощутил убогость публики. Люди, жизнь которых настолько рафинирована, что они вынуждены искусственно создавать себе развлечения. За их предвкушением зрелища я видел пустоту, которая день за днем высасывала их силы. В моей жизни было все – и боль потерь, и радость обретения, безудержное веселье и томящая грусть, страх и беспечность. Я прожил короткую, но удивительно насыщенную событиями и чувствами жизнь. И только в этот момент я осознал, что был счастлив. Стеклянный трехметровый куб был так начищен, что едва угадывался на подиуме. Если бы не блики от ламп на его ребрах, можно было бы подумать, что куба вообще нет в зале. Подиум под ним был широким – настоящая сцена, на которой сейчас развернется моноспектакль смерти. Я бодрился, как мог, но несмотря на это мои ноги все равно ослабели, и мне потребовалась помощь конвоиров, чтобы подняться по ступеням на эту сцену. К кубу подкатили тележку, напоминающую поставленную на попа кровать. Я встал на широкую платформу-изножие, прислонился спиной к прохладной кожаной обивке. Мои щиколотки и запястья зафиксировали мягкими ремнями, застегнули такие же ремни на талии и груди. Видимо, чтобы я в агонии не свалился со своего смертного одра. – Нико Форлан, именем Закона ты приговорен к смерти через удушение за преступление против государственного уклада, за повстанческую деятельность и подстрекательство к революции, – зычным, хорошо поставленным голосом зачитал мой приговор глашатай. – Тебе великодушно предоставляется право на последнее слово. Глашатай умолк, в зале воцарилась тишина. Я прошелся взглядом по глазам зрителей. В них читалось нетерпение и любопытство. Многие, встретившись со мной взглядом, отводили или опускали глаза, стыдясь своей животной страсти. – Я свободен, – негромко произнес я, но акустика помещения была такова, что мои слова долетели аж до последних рядов, где притихла молодежь. – Это все? – выждав с минуту, поинтересовался глашатай. – Более чем. – Приступить к исполнению приговора! Конвоиры вкатили тележку со мной в куб, закрепили ее специальными распорками и чуть откинули назад плоскость, к которой я был пристегнут. Может, меня так было лучше видно, может, такое положение давало больше устойчивости. Мне было все равно. Я еще раз прошелся взглядом по зрителям, и вдруг в пятом или шестом ряду на крайнем сидении увидел Руперта. Я вскинул голову и встретился с ним взглядом. Грин единственный из присутствующих выглядел обеспокоенно. Он смотрел на меня так, как наставник смотрит на ученика, сдающего экзамен – с волнением и надеждой. В этот момент над кубом вспыхнул яркий свет. Он так слепил, что я невольно зажмурился. Нет, Руперт не мог прийти сюда! Его бы тут же схватили, арестовали. Или… он пришел, чтобы спасти меня? Он ведь рассказывал, что у него во Дворце правосудия есть свой человек. Может, сейчас свершится диверсия? Самая дерзкая атака на Верхний город за все времена! Мой пульс участился так, что стало трудно дышать. – Включить насос! – услышал я приказ, глухо донесшийся сквозь стены куба. – Есть включить насос! – отозвался другой голос. Никакого звука, никакого шипения. Газ закачивается бесшумно. Меня бросило в жар. Ну же! Руперт! Спаси меня! Я почувствовал, что начинаю задыхаться. Я хватал ртом воздух, но он постепенно загустевал. Его стало трудно вдыхать, но еще труднее – выдыхать. Сбоку в шее запульсировала артерия. Мне не было ни больно, ни страшно, и это меня успокаивало. Больше всего на свете я боялся запаниковать и предстать перед зрителями в негероическом виде. На несколько секунд я провалился в пустоту, как будто меня одолевала сонливость. Я сжал кулаки, сопротивляясь ей, но она брала свое. Я понимал, что рано или поздно газ вытеснит воздух в кубе, и я умру, но я продолжал отчаянно цепляться за жизнь. Мне хотелось побыть в ней еще немного, еще пару вдохов… Кажется, на этом я отключился окончательно. А может, я прожил еще несколько секунд, извиваясь в агонии – я не знаю. Меня охватило странное и теплое ощущение легкости. Мое тело перестало существовать, а я уподобился пушинке, которая поплыла по неведомым волнам, меняя скорость и направление от малейшего движения воздуха. Этот полет был так приятен, что я даже пожалел, что так долго сопротивлялся приходу смерти. Я летел, как оторванный от дерева листок в никуда и ни за чем. И в этой легкости я ощущал свою свободу.