Теория отсутствия

— Я все ещё в шоке, что ты на это решилась, — Кэтрин мягкими движениями размазывала синюю краску по стене. — Удочерить подростка. — Не просто подростка, — уточнила Реджина, стоявшая на пороге запертой ранее комнаты в заляпанных краской фартуке и садовых мягких перчатках. — Она так и не отвечает тебе на письма? — несколько капель от сильного нажима на кисть упали на постеленную на пол бумагу. — Да, уже больше месяца. С того дня, как начался процесс по опекунству, она меня игнорирует, — Реджина горько вздохнула. — Она боится. Все три прошлые семьи возвращали её обратно в приют. Дольше всего она продержалась у Смитов, где её морили голодом и били. Я прочла в пособии, что это нормальная реакция. Она боится потерять нашу с ней связь и, как ни парадоксально, рвёт её сама. Кэтрин тоже вздохнула. Подруга держалась бодро. Суды длились уже второй месяц, и, наконец, на следующей неделе должно быть вынесено решение. Реджина подняла на уши всех, начиная от социального работника, который занимался с Эммой при Смитах (он подтвердил, что у Миллс с девочкой особая связь — доверие, которое может очень хорошо сказаться на её адаптации в будущем), заканчивая судьей по делу с незаконным проникновением, который тоже подтвердил, что девочка в прошлой приемной семье выглядела отрешенной и запуганной. — Но ты все равно пишешь, — констатировала Нолан. — Да, кто-то из нас должен быть взрослым, — Реджина пожала плечами, берясь за валик. — Я описываю ей судебные процедуры. А также спрашиваю о том, какого цвета она хотела бы стены в комнате. Какую кровать. Хочет ли она иметь приставку или ноутбук. Даже сфотографировала школу, в которую она будет… — Она будет в классе Мэри-Маргарет? — вздрогнула Нолан, выпрямляя затекшую спину. — Да, — коротко подтвердила подруга. — Дэвид так и не принял решение? — Их видели вместе в парке, — Кэтрин продолжила красить стену, чтобы чем-то занять руки. — Они выглядели счастливыми. — Дэвид просто трус, раз не сказал тебе, — Реджина нахмурилась. — Помимо того, что эта училка могла бы вести себя скромнее. В конце концов, она показывает пример детям. — А что, если это на самом деле? Истинная любовь и все такое? — Кэтрин все-таки повернулась. — У нас никогда особо не ладилось. Как и у вас с Робином. Мы никогда не делились глупостями. Не гуляли в парках. Если только в юности, и то Люси родилась через год после свадьбы. — Это не оправдывает его поведения, — решительно возразила Реджина. — Истинная любовь — это сказки. А у вас двое несовершеннолетних детей. — Но неужели ты бы так не поступила? — Нолан сделала шаг к Реджине, капая на чистый пол синей краской с кисти. — Не бросила бы все, встретив того самого человека? Человека, который стал бы тебе ближе всех других? — Господи, ты романтизируешь даже измену собственного мужа, — отмахнулась Реджина. — И я, ты же знаешь, не верю во всю эту ерунду. Любовь с первого взгляда. Мы взрослые, Кэтрин. Мы знаем правила. Что люди из разных миров не могут быть вместе. Что нельзя сбежать от всех проблем. Нельзя с головой отдаваться внезапной страсти. — А у тебя было когда-нибудь такое? — прищурилась Кэтрин. — Что, прости? — Внезапная страсть? Ты испытывала её когда-нибудь? — Если ты имеешь в виду секс… — Я имею в виду чувство, что человека хочется сожрать, понимаешь? Забрать себе и никому даже не показывать? — Нолан иллюстрировала собственные образы, с силой обхватив себя руками и покачиваясь, закрыв глаза. — Было у тебя такое? — Нет, — честно призналась Реджина. — Я всегда была очень правильной девочкой. Тебе ли не знать? — Но ты продолжаешь ходить на свидания с шерифом Грэмом? — Иногда, — пожала плечами Миллс. — Это хорошо отвлекает меня от мыслей, насколько чудовищной я буду матерью. Кэтрин засмеялась искренне и звонко. — Ты будешь отличной матерью, Реджина, — Нолан вернулась к покраске стены. — Кстати, почему синие? — В одном письме она сказала, что ей нравится этот цвет, — Миллс несколько раз провела валиком, пока оттенок мокрой краски не стал однородным. — Скорее всего, из вежливости. Но это хоть что-то.

***

from Regina Mills 20 февраля Моя дорогая Эмма, Сегодня мы с моей подругой Кэтрин покрасили стены в твоей будущей комнате. Получилось красиво. Я прикрепила фотографию. Надеюсь, тебе понравится. Если нет, мы запросто вместе перекрасим их заново. Ты ведь поможешь мне? Я безумно скучаю по твоим письмам. И то, что ты так долго молчишь, причиняет мне боль. Но я понимаю, что тебе нужно это молчание. Совсем скоро мы сможем говорить каждое утро перед школой и моей работой. Каждый вечер перед сном обсуждать все, что ты только захочешь. И не говорить о том, что заставляет тебя грустить. Через неделю я уже смогу забрать тебя домой. Я знаю, что прямо сейчас тебе страшно. Мне тоже страшно, Эмма, я очень боюсь, что буду плохой матерью для тебя. Плохим опекуном. Я не умею все те важные вещи, которые должна уметь хорошая мать. Но ведь ты научишь меня? Я лишь надеюсь, что у тебя все хорошо. Осталось совсем немного. И ещё раз: я не отступлюсь от тебя. Твоя Реджина.

***

Эмма заблокировала экран на планшете, дочитав письмо. Эти письма будто вынимали из неё слезливую душу какой-то малолетки. Иногда, ночами, она даже плакала над ними. И это не станет исключением, предчувствовала Свон. В голову тут же поползли картины, как она ломает дорогие вещи мисс Миллс. Как Реджину вызывают в школу из-за плохих оценок и плохого поведения теперь ее дочери. Как Эмму ловит за курением проныра-шериф. И, наконец, как мисс Миллс молча отвозит её обратно в приют. — Слышал, Свон, тебя опять выбрали, — бодро подсел к ней на скамейку Пит. — А говорят ещё, молния не бьёт в одно место дважды. А это уже какой? Четвёртый? — Отстань, Пит, — Эмма толкнула его в плечо. — Теперь все совсем по-другому. — Почему же? Слухи ходят, что тебя берет себе одинокая и горячая мадам мэр какого-то городка. Это же сиротское бинго просто. А ты, я смотрю, не слишком рада. Боишься, как бы мадам в трусы тебе не полезла? — Иди в жопу, Пит, — скривилась Эмма. — Это ты сейчас пойдёшь в жопу, если не перестанешь со мной так разговаривать, — огрызнулся Питер. — Здесь ты пока ещё не дочка мэра, а такая же убогая сиротка, как все мы. Убогая сиротка. Дочка мэра. И обе эти фразы теперь про неё. Мисс Миллс совершает ошибку. Эмма не годится ей в дочери. Она не хочет быть её ребёнком. Она думала, что они друзья. Дочка мэра. Эмма Миллс. Бред. — Я, может, и убогая сиротка, как и ты, но точно не завидую каждому, кого берут, — Эмма знала, что бьет по самому больному. Знала очень хорошо и надеялась на ответную реакцию. Они дрались пыльно и яростно. Кусались и били по зубам. Осталась неделя, и Эмма кинула в Пита камень, в отместку за тот, много лет назад выбивший зубы. К ее счастью, камень попал не в голову Питера, а в окно на первом этаже. Непрозрачное стекло, обклеенное невнятным цветочным рисунком, треснуло и обвалилось. Оттуда тут же донесся девчачий визг. Она смотрела, как девчонки ее возраста, собравшиеся на очередное совещание в женском туалете, визжали из пустой теперь рамы. Даже успела улыбнуться до того, как Пит толкнул ее, и она упала на лавку боком. Да так неудачно, что рука хрустнула в предплечье и тут же начала опухать. Пальцы не двигались. И боль, смешавшаяся с женским визгом и потным лицом остановившегося над ней Питера, горела в мозгу ярко-красным огнем.

***

Уважаемая мисс Миллс Администрация приюта извещает вас о том, что его воспитанница, а именно — Эмма Свон, на чье опекунство вы претендуете, в ходе драки с другим воспитанником получила закрытый перелом левой лучевой кости. А также разбила окно женского туалета на первом этаже женского корпуса. К письму прикреплены рекомендации врача и рентген поврежденной конечности. Воспитаннице была оказана первая помощь и наложен гипс. Лечение, по прогнозам врача, займет от 5 недель. Подать апелляцию по переносу сроков реализации вашего права на опекунство над Эммой Свон в связи с болезнью и в случае положительного исхода Вашего прошения можно будет в течение текущей недели. С уважением, директор приюта мисс Штайн — О Господи, — выдохнула Реджина, дрожащими руками сжимая пришедшее по почте письмо. Она подняла синеватый рентген к лампочке над головой, внимательно осматривая перелом. На суде она, конечно же, откажется от любой апелляции. Будет настаивать, что девочке будет легче перенести заболевание не в больничном крыле, а в своей комнате, под наблюдением своей новой матери. Что она, конечно же, возьмет больничный по уходу за ребенком. А также покроет все расходы по установке стекла в чертов женский туалет. Что она согласна забрать сегодня же Эмму Свон, пусть бы даже они прислали письмо с фотографией, где у той выросли рога. Но это будет на суде через четыре дня. А прямо сейчас Реджина только и могла повторять «Боже мой», глядя на искалеченную руку на рентгене, снова и снова пробегая строки письма. Зачем она это сделала? Зачем вступила в драку? Опять. Ведь почти восемь месяцев назад ее задержала полиция с ружьем, направленным на приемного брата. Но тогда она защищалась. Тогда она была запугана Смитами. А сейчас? Неужели она настолько напугана перспективой стать ее дочерью, что опять прибегает к «грязным» методам «трудного подростка»? — Эй, Реджина, — вбежала в кабинет радостная и красная с еще не отпустившего улицы мороза, Кэтрин Нолан. — Я полностью освободила вечер, и мы можем пойти… Что случилось? — Эмма сломала руку, — так и не взглянув на подругу, печально констатировала Миллс. — Что? Как? — Кэтрин подошла ближе, вглядываясь в бумаги в руках мадам мэр. — Подралась с кем-то из воспитанников приюта, — Реджина, наконец, выдохнула, подошла к столу и положила на него письмо. — Она ведет себя, как… — Как подросток? — усмехнулась Нолан. — Ох, и задаст она тебе жару, Реджина. Чувствую, скучно тебе не будет. Кэтрин подхватила с вешалки теплое пальто подруги и сумочку. — Эй, ты ведь не собираешься передумать? — Нет! — Миллс будто бы отмерла. — Конечно, нет. — Тогда бери вещи и кредитки, — Нолан кинула ей пальто, и Реджина неуклюже подхватила его в воздухе. — Твоему ребенку нужно оооооочень много вещей. Просто гора. — Да, — Миллс надела пальто и достала ключи от машины. — Нужно купить ей несколько свитеров на холодную погоду. Мадам Штайн любезно выслала данные Эммы вплоть до параметров зрения. Кстати, очки ей не нужны. — Свитера и очки? Ох, Реджина, — Кэтрин беззлобно рассмеялась. — Я имела в виду носки, нижнее белье и минимум два новых полотенца. Для лица и для тела. И, конечно же, мадам Все-держу-под-контролем, ты должна была уже взять в школе список учебников на этот год. Ведь программа приюта и местной школы могут… — Я не взяла, — Реджина снова встала в оцепенении. Она не подумала ни об одной из этих вещей. Простых вещей, о которых должна была подумать в самую первую очередь, забирая домой ребенка. Учебники, носки, белье, полотенца. О боже, постельное белье! У нее ведь только двуспальные комплекты. Учебники! В комнате Эммы даже нет стола и кресла. Только комод, шкаф для книг и кровать (слава Богу, она купила матрас). Ведь комната была рассчитана на маленького ребенка. Не на человека с ее ростом и потребностями. Реджину начала бить нервная дрожь. Она обхватила себя руками, круговыми движениями больших пальцев поглаживая локти. — Реджина, — участливо позвала Кэтрин. — Все будет хорошо. Эмма уже не младенец. Она может сказать, если ты что-то забудешь. Это не страшно. — Да, — Миллс приняла из рук подруги сумочку, стараясь расслабить плечи. — Ты права. Все будет хорошо.

***

Операция была болезненной, так еще и директриса орала, как бешеная. Она бросалась из одной крайности «Быстрее бы эта твоя мисс Миллс забрала тебя с глаз моих. Я лично на суде буду умолять попечительский совет отдать тебя уже куда угодно» в другую «Да кто тебя возьмёт? Бедная мисс Миллс. Натерпится она с тобой. Чувствую, и года не пройдёт, как ты обратно на мою шею пересядешь». Эмма не возражала против обоих пророчеств мисс Штайн. Только молча смотрела на раскачивающийся на верёвке с грузом белый гипс, пока директриса бесновалась у её постели. Она не этого хотела. Думала, её накажут. Посадят в карцер на неделю минимум. Заставят стоять на горохе. Мыть полы в коридорах. Заставят перестать думать о мисс Миллс. Ведь они — все эти надзиратели её жизни от приемных родителей до работников приюта — все были созданы, чтобы отучить её думать о подобном. Вместо этого ей прописали постельный режим, а также сообщили что кость срастется минимум через два месяца. И оставили одну. С мыслями о её новой матери, принимающей душ. С образом ожога на руке, к которому Эмма нежно прикасается губами. Округлых колен, на которые она кладет полную горячего олова обид и страхов голову, и они тут же застывают, сдаваясь интимному запаху кожи мисс Миллс. К счастью, вечером приперся лопоухий Питер с вымученными извинениями, которые его заставили принести. Эмма поморщилась, когда он присел на край её койки. — Я не понял, чего ты озверела так? Станешь дочкой мэра… — Хватит, Пит, — Эмма посмотрела предостерегающе. — Правда, заканчивай с этим. Не хотела я быть её дочкой. Она сама эту хрень придумала. — Погоди-ка, так вы знакомы? — Пит хлопнул себя по колену. — Так вот куда ты убегала на Рождество. Тебя же на мерсе обратно привезли. Я ещё подумал, с хуя ли. Вот это да! — Ой, давай, строй из себя бабулю Марпл, — Эмма постаралась принять сидячее положение. — Да, мы знакомы. Это к ней я хотела поехать, когда мне дадут уже билет из этого сраного приюта. Но я не думала, что она захочет меня удочерить. Это она отбила меня в суде, когда я угрожала ружьем братцу. — Чем ты, блядь, не довольна, я только не пойму? — Питер развел руками. Они снова были друзьями, потому что всегда были калечными одиночками. — Слушай, — поварившись в тишине, Эмма коснулась плеча Пита здоровой рукой. — Планшет остался в рюкзаке у сестер в подсобке. Если сможешь достать, отдам тебе свои ботинки, когда буду уезжать. — Те самые? — Пит присвистнул от подвернувшейся удачи. — Смогу только ночью. Утром принесу. Пойдёт? — Нет, ночью и принеси, — Эмма знала, что выставила хорошую цену и вполне может торговаться. — Утром могут спалить. — Ладно, — кивнул Пит, и тут же погрозил пальцем. — Но чур без кидалова. — Да. И с тобой тоже.

***

from Emma 25 февраля Дорогая мисс Миллс, Простите, что совсем не писала вам. Вы правы, я струсила. Про штуку с переломом вам, наверное, уже сообщила мисс Штайн. Мне наложили гипс, и рука уже почти не болит. Особенно, если не шевелить ею. Я хочу, чтобы мы разговаривали утром и вечером. Хочу жить в вашем доме. Хочу быть рядом с вами. Но я не хочу быть вашим ребёнком. Мои родители бросили меня на обочине. Я — сирота. Пообещайте, что никогда не будете заставлять меня называть вас «мамой». И меня не будете называть своей дочерью. Только перед службами. Пожалуйста, мисс Миллс, просто скажите «Да». Это очень важно для меня. Ваша Эмма

***

Эмма заблокировала экран и положила планшет под подушку. С привязанной рукой было тяжело уснуть. Сломанная кость ощутимо ныла. Ей кололи обезболивающее, так что задница ныла тоже. Она закрыла глаза, представляя, как утром отреагирует на её ночное письмо мисс Миллс. Обидится? Напишет, что это не ей решать? На все это у Реджины было полное право. Как и у Эммы на её просьбу. Время тянулось, а сон все не шел. Эмма включила светильник на столике у кровати и достала из стопки принесенных соседками по комнате учебников синюю книжку карманного размера, но в твердой обложке. С будто позолоченными глянцевыми страницами. Подарок мисс Миллс на Рождество. Эмма открыла на случайной странице, когда планшет под подушкой коротко провибрировал. Девушка отложила книгу на колени раскрытыми страницами вниз. from Regina Mills 25 февраля Да Твоя Реджина Эмма с облегчением улыбнулась, снова убирая планшет и берясь за книгу. «Жил малыш. Когда он выходил на свою ежедневную прогулку, и оглядывался вокруг, то на что бы он ни смотрел с жалостью, любопытством, страхом или любовью, он становился этим предметом, и это предмет становился частью его на один день или на одно мгновение дня, …на целый год или на циклы тянущихся лет».*