Теория отсутствия

Впереди водоворот. Я — ранимый, не снимай с меня хитиновый покров. © Мирон

На утро Реджина выпила таблетку от головной боли и принялась за завтрак. «Это было просто проявлением ласки, — повторяла она себе, поджаривая яйца и бекон. — Эмма была пьяна, вот и полезла обниматься, как непослушный щенок». На этом месте она даже улыбнулась, ощущая сладкий и мягкий поцелуй влажных губ, пахнущих грубым алкоголем, на коже. На шее правее горла. Под подбородком. В левую щеку, отстранив от обивки дивана. В уголок губ. В… «Боже, куда дальше?» — из рук выпала деревянная лопатка, и мадам мэр грязно выругалась. — Доброе утро, — послышалось рядом робкое приветствие. Её нашкодивший вчера щенок был уже здесь в чистой одежде и с ещё влажными после душа волосами. — Доброе, — Реджина подняла лопатку и бросила в раковину. — Сегодня яичница. Если хочешь хлопья… — Нет, ты же знаешь, — Эмма улыбаясь, присела за стол. — Ты готовишь лучшую яичницу в мире. Особенно, если добавить соль. — Соль — это вредно, — будто на автомате проговорила Джина свою коронную фразу всех их совместных приёмов пищи. Миллс поделила содержимое сковородки на две ровные порции, за тем исключением, что Эмме достался весь бекон. — Как прошло собрание? Реджине нечего было особо рассказывать. Их разговор с Кэтрин был более информативным, чем два с половиной часа кабинетных диспутов. — Ты никогда не думала о том, чтобы связать свое будущее с полицией? Я имею в виду выбор профессии. — Стать копом? — Эмма нервно почесала нос. — Звучит лучше, чем дворник. — Мистер Хамберт мог бы показать тебе участок и… — А он разрешит мне пострелять из его револьвера? — воодушевилась Эмма. — Надеюсь, что нет, — Реджина изящно, как всегда, резала белую массу на ломтики и накалывала на вилку. Ела все маленькими, птичьими кусочками. — Я позвоню ему сегодня.

***

Этот звонок и «блестящая идея» мисс Бланшар и привели к холоду. А может, нет. Эмма врёт себе, сидя в патрульной машине шерифа. Может, к холодности её опекунши привели сорвавшиеся, голодные поцелуи той ночью? Пьяные и пьянящие ещё сильнее. — Патрулирование улиц — очень важное занятие, — повторял Грэм, тихо ведя машину по вечерним дорогам. — Главное, ничего не упустить. Все звонки принимаются на рацию. — Он показал коробок на приборной панели с квадратной «трубкой». — Как только поступает сообщение, шериф обязан немедленно среагировать. Это было понятно даже человеку, который видел один единственный фильм про копов и маньяков. А Эмма такие фильмы просто обожала. Днем Реджина не заехала за ней в школу, сославшись на занятость в мэрии. Попросила вызвать такси или поехать на автобусе. Третий раз за неделю они виделись только поздно вечером. Миллс повторяла что-то про совещания и отчёты… И что слишком устала, чтобы читать вместе. А вчера проверила уроки и даже не осталась, чтобы показать, почему ответ в уравнении неправильный. Эмма специально допустила эту глупую ошибку, чтобы они могли побыть вместе. Она трепетно подсунула ей тетрадь. — Эмма, — строго проговорила Реджина. — Мы ведь проходили это только месяц назад. Открой свои записи. Там практически такое же уравнение. И она ушла к себе в кабинет. И не выходила до самого ужина, который заказала из ресторанчика «У Бабушки». Они ели молча. Напряжение и скованность вернулись в жесты мисс Миллс, будто после ужина Эмму нужно было возвращать Смитам. Нет, тогда она была более открытой. Жалостливой, но открытой. Неужели теперь, когда Эмму не за что жалеть, Джина охладела к ней? — Очень важно быстро среагировать, — нудно вещал Грэм, будто его заставляют. А его и заставляют. Он делает это ради Реджины. Ему плевать, станет ли Эмма хорошим копом. Ему важно, станет ли хорошей, после всех этих лекций и вылазок, ее приемная мать. Эмма поморщилась, как от сильной зубной боли. Две недели, как Реджина ушла с головой в работу. Две долгие, мучительные недели, которые Эмма не знала, как исправить. Она вымыла пол во всем доме. Постирала все вещи. Купила рассаду и закопалась в саду. Посадила целый цветник, который к лету должен был дать буйные, разноцветные, как её чувства, плоды. Увы, мадам мэр даже не заметила этого. — Если звонят и сообщают о пожаре, я вызываю пожарных и все равно еду на место первым…

***

Обхватив себя руками, Миллс смотрела в окно из своего кабинета на согнутую над грядками в саду спину приемной дочери. Два дня назад они поехали к её матери. Кора возжелала познакомиться с новым членом их семьи, хотя до того полгода в разных вариантах сообщала дочери, насколько плохой она считает эту идею. Что-то изменилось. Выборы были ещё только через три года. Рановато готовить почву. Обычно, именно подобные вещи активизировали рвения её матери к «командной работе» над её карьерой и личной жизнью. Кора встретила их на удивление тепло. Даже разрешила Эмме называть себя бабушкой. Кто бы мог подумать? Реджина пребывала в рассеянном состоянии, не зная, что ожидать. И Эмма очень чутко уловила это настроение, не отходя от неё ни на шаг. Забирая пальто, помогая с сумкой, подставляя стул… Она была повсюду. Занимала собой все, не давая чужому проникнуть в их нагретое взаимностью пространство только для двоих. Эмма отвечала на вопросы о школе. Сказала, что хочет стать шерифом. Кору это привело в странный восторг. Да что в самом деле происходит. Она несколько раз поправила: «Не миссис Миллс, а бабушка или просто Кора». Секрет лопнул, как мыльный пузырь, за ужином. — Девочка плохо умеет пользоваться ножом и вилкой, — сделала замечание любящая «бабушка» своей плохой дочери. — Милая, бабушка устраивает в конце апреля благотворительную акцию от имени своего фонда. Ты же придёшь меня поддержать? — Эм… — девушка замялась, переводя взгляд с Коры на Реджину и обратно. — Мы приедем, если это не будет в школьное время, — спокойно ответила Джина. — О, это в выходной день, — обрадовалась Кора. — Только тебе, дорогая, нужно купить новое платье. — Я не люблю платья, — заартачилась Эмма, старательно повторяя за опекуншей движения ножом по бифштексу. — У тебя чудесная фигура. Нечего стесняться, твоя мать… — Я не её мать, — отрезала Реджина с хладнокровием, достойным королев, даже не подняв глаз, продолжая нарезать мясо. — И она не любит платья. — Это важный приём, — вспылила Кора. — Не придёт же девочка в джинсах и майке, как на тренировку нигеров. — Боже, мама, — Реджина отложила приборы. — Так вот почему ты такая милая сегодня. Хочешь показать, как в семье Миллс любят сирот? — А почему нет? Ты уже удочерила её. Она носит нашу фамилию, почему это не перевести в хоть какую-то пользу для нашей семьи? — Потому что это не вещь, мама, — Реджина с прямой спиной метала молнии из глаз, но строгое её лицо так и оставалось непроницаемым. — Ты не можешь показывать её публике, как собачку в цирке. — Я такого не говорила, — перешла обратно в мягкий, змеиный тон Кора, берясь за нож и вилку. — Лишь хотела показать, что поддерживаю твой шаг. Показать всем. Что мы не одна из этих семей снобов, которые… — Мы именно такая семья, мама, — cверлила пожилую женщину взглядом ее дочь. — И ты была против ещё месяц назад. И все полгода до того. — Чем ты не довольна? — Кора глубоко вздохнула, стараясь успокоиться. — Золотце, сходи наверх и посмотри комнату твоей мамочки. Я все оставила так же, как было, чтобы она могла приезжать. Но, знаешь что? — Что? — Эмма настороженно посмотрела на «бабушку». — Она не приезжает.

***

Эмма поднялась по лестнице и без труда нашла нужную комнату. Белые стены, аккуратно заправленная односпальная кровать из добротного тёмного дерева, белое постельное бельё. Запах чего-то школьного, строгого. Так пах её новый, пошитый специально под неё в середине года пиджак гимназии Сторибрука: пустотой, строгостью и дорогой тканью. Неизношенностью. Будто здесь не жили. Эмма подошла к книжному стеллажу и без труда нашла Уолта Уитмена. И несколько книг по математике. Задачки Кэрролла его «Алисе» могла предпочитать только девочка безупречного воспитания. Здесь же стоял старый альбом. И видно было, что его доставали. Видимо, Кора все же была не настолько бессердечной и любила сам образ своей дочери. Само её существование. Эмма стала разглядывать детские фото улыбчивой темноволосой девочки. Часто на руках у седовласого мужчины, похожего на лакея. Реджина упоминала, что ее отец умер от сердечного приступа несколько лет назад. Наверное, он хотел внуков. И уж точно не семнадцатилетку, вывалившуюся из брюха какой-то женщины в общественном туалете или где-то в дороге. Так, что через пару месяцев не жалко было бросить на обочине. Нет, ее не хотела бы ни Кора, ни отец Реджины. Только её строгая мадам Совершенство действительно хотела её. Жить рядом. Есть вместе. Читать. Решать задачки. Говорить о ерунде. Почему это все ушло? Куда? Как это вернуть? На одном из фото Реджине было около десяти, и она все ещё улыбалась детской улыбкой в кадр за своим письменным столом. Куда ушла эта улыбка? Она возвращалась иногда. Наивная и открытая. Такой Джина была вблизи. Глубоко под своим панцирем идеальных манер, строгости и отрицания. Как проснуться ночью и увидеть её рядом, расслабленно дышащую. Разливающую по постели свой сладкий запах, как туман из дыммашины. Когда тело Джины скрывало только одеяло, она была маленькой и беззащитной. Но стоило прижать её к себе, как панцирь обрастал иголками. Было больно, и холод струился по позвонкам. Эмма аккуратно подцепила прямоугольник ногтями, отклеивая фото и быстро пряча к себе в бумажник под кредитку.

***

«Бабушка» обняла Эмму на прощание и сделала шаг к родной дочери. Кора подняла руки и тут же, словно ударившись с лету о панцирь Джины, опустила, ограничившись кивком. Они ехали в полном молчании, которое нарушала мягкая музыка из приёмника. «Все песни о любви»,— подумала Эмма. — «Все книги и стихи. И метафоры. Все относят к любви. Говорят, как сложно её получить и не потерять. Но она ведь получила только кусочек. Шериф при должном усердии… При её усердии, получил бы больше». — Джина, смотри, — Эмма достала из кармана куртки бумажник и вынула фото. — Ты здесь такая очаровательная. — Что я говорила тебе о воровстве? — холодным тоном, бросив взгляд на снимок, спросила Реджина. — Но фото твоё. На нем ты, а значит, формально оно принадлежит тебе, — Эмма спрятала сокровище обратно в бумажник. — Джина, ты все ещё любишь меня? Грязный приём. И Эмма это знала. Она пошла на него от отчаяния. Невозможности отвлечь свою Реджину от занимающих её мыслей и дел. Невозможности теперь. — Конечно, я все ещё люблю тебя, — спокойно проговорила Реджина. — Просто я очень занята последнее время. — Ты врешь мне, я же знаю, — Эмма открыла окно и высунула навстречу потоку воздуха руку. — Ты хочешь быть занятой, чтобы не видеться со мной лишний раз. — Глупости, — мадам мэр чуть снизила ход. — Я много работаю… — Что мне сделать, чтобы все было как раньше? — сдалась Эмма, задавая вопрос в лоб. Миллс поморщилась. Видно было, что она не знает ответа. Её предельная собранность. Её вечная оборона не знает ответа. — Сегодня я буду поздно, — как всегда она просто перевела тему. — У меня встреча вечером. — С кем? — Эмма, — возмутилась женщина вторжению. — Хватит задавать столько вопросов. — С шерифом, да? — горько заключила девушка, отвернувшись к окну. — Да, с мистером Хамбертом. Ну и прекрасно. И ладно. Пусть тусуется с занудой шерифом, раз ей больше не нравится решать задачки и смотреть вместе ужасы. Раз ей больше не нравится Эмма. Девушка с силой зажмурилась, давя обиду. Комом она стояла в горле. Глаза предательски резало. Ну и, пускай. Она тоже станет копом. Да она в сотню раз лучше этого шерифа умеет обращаться с хулиганами и ублюдками. Она жила среди них всю жизнь. Одни из таких дали ей эту жизнь. — Эмма, — позвала Реджина, чутко чувствуя перемену настроения девушки. — Я буду не слишком поздно. Закажи пиццу. Почитай… — Мне все равно, — пробурчала девушка с вызовом. — Можешь гулять с шерифом, сколько захочешь. — О, спасибо за разрешение, — вспылила на мгновение Миллс, но тут же одернула себя. — Хватит. Ты все ещё важна для меня. — Важнее Грэма? — В сотню раз.

***

Это было два дня назад. В тот вечер Грэм все же получил свой долгожданный поцелуй. Он рассказывал, чему учил Эмму, пока вез её домой. Он не настаивал на том, чтобы войти или поехать к нему. Не упомянул ни того, ни другого. Они подъехали к её особняку в десятом часу вечера. В гостиной горел свет. Грэм потянулся к ней через сиденье и поцеловал. А она не отвернулась. Не ответила, но и не оттолкнула его. Щетина неприятно царапала кожу. Реджина чувствовала запах одеколона Грэма и какой-то древесный: то ли от его куртки, то ли от соснового освежителя, висевшего на зеркальце заднего вида. Когда он, наконец, отстранился, Реджина спешно повернулась и открыла дверь. Даже более спешно, чем задернулась штора на окне. Два дня назад. И теперь Миллс, окончательно запутавшись, что происходит в её жизни, снова смотрела, как Эмма Свон сажает что-то в саду напротив её кабинета. Старательно, до выступившего пота на спине, девушка ковырялась в земле, стараясь непонятно что и кому доказать. Но самым абсурдным в этой истории было, что Реджина смутно догадывалась кому и что. Поэтому она оторвалась от своего окна и села за понятные бумаги. Бюджет города — это те же школьные уравнения, в которые она убегала от властной матери, душившей её своим контролем. Только теперь она бежит от другой любви. От привязанности, которой сама же дала расцвести. Которая была взаимна. И которая из чахлого дерева выправилась настолько, что этой весной дала плоды.