Теория отсутствия

Я любил, любил, любил, любил, любил Холодное утро, Утро Елены. Я стучал, стучал, стучал, стучал, стучал В закрытые двери, Двери Елены. Я стоял всю ночь на коленях ради Елены И слышал, как пело за дверью радио Елены. (с) И.Кормильцев "День"

Они стоят втроём в окружении чопорных гостей с бокалами шампанского в руках. Эмма переминается с ноги на ногу. Она обещала себе не пить сегодня и быть настороже. Но всего один бокал для храбрости мгновенно ударил в голову. Реджина серьезна. Она слушает, не отрываясь, как Кора рассказывает о важности благотворительности. Потом о важности семьи. Какая крепкая у них родословная. — Миллсы берут начало ещё… Эмме скучно и невыносимо хочется касаться своей Реджины. Это шампанское говорит в ней. Девушка несколько раз проходит к столику с закусками через приемную мать и, как бы случайно, проводит по её руке кончиками пальцев. На третий раз Реджина отвечает, легко касаясь плеча подростка. — Мы знаем, что теперь в вашей семье новый человек, — вежливо спрашивает мужчина в синем костюме. Толпа рядом умолкает. Видимо, это была одна из важнейших сплетен в кулуарах дома. — Да, — принимает вызов Кора. — У меня появилась внучка. Подойди к нам, милая. И Эмма идёт. На этот раз кончики холодных пальцев как бы невзначай проходят по её предплечью. «Бабушка» берет её за руку и тянет к себе. — Это — Эмма. Она моя приёмная внучка. Но стала родной в нашем доме, — Кора гордо улыбается. — Она многое пережила. Родители бросили её ещё младенцем прямо на дороге. Правда, детка? Эмма видит, как Реджина морщится от отвращения, но не вступает в разговор. Гости жалостливо ахают и перешептываются. — Да, — соглашается Эмма. — Меня нашли и отдали в приют. Там я и жила последние… — Но ты ведь жила ещё и в приемной семье год назад? — Кора даже не смотрит на неё, разыгрывая свой спектакль. — Да, — снова соглашается Эмма. — У мистера и миссис Смит. — Их ведь лишили родительских прав? — Кора встаёт ближе, обнимая девушку за плечи. — Расскажешь нам, почему? — Мама! — вступается Реджина. Она не должна. Эмма справится. Джил была права, и черт с ней. Эмма даст им то, ради чего они пришли сюда. Реджина не должна из-за этого ссориться с Корой. Не должна подставляться. Не должна брать эту грязь на себя. Это грязь на теле Эммы Свон, а не мисс Невозможно-наглядеться. Мисс Вся-ее-жизнь. — Они били меня, — снова наигранно шокированные вздохи. — И морили голодом. — Ужасно, — говорит мужчина в синем костюме. — Животные, — с отвращением выплевывает дама в пышном кремовом платье. Реджина уже рядом. Она встаёт слева от Эммы и кладет ладонь ей на плечо. — Сейчас все это позади, — спокойно говорит Джина, сильнее сжимая пальцы на её плече. — Да, — кивает Эмма, глядя на брюнетку рядом с открытым ртом и благоговением. — Все уже давно позади. — Что ж, а сейчас я приглашаю всех послушать живую музыку, — отступает Кора. — Ты пойдёшь с нами, Эмма? — Да, — девушку будто рвёт из стороны в сторону. Она оборачивается к Реджине, чувствуя, как все вокруг смотрят на неё, будто даже задержав дыхание. — А ты, — начинает Эмма, делая вдох, — пойдёшь с нами, — и напряженный выдох, — мама? Миллс меняется в лице.

***

— Принести тебе ещё шампанского, мама? — спрашивает Эмма, желая выйти из круга знакомых семьи Миллс, откровенно давящего на неё. — Да, — кивает Реджина и зачем-то, на манер Коры, добавляет это слащавое «дорогая». — Пожалуйста. И Эмма послушно идёт искать официанта с полным подносом бокалов. Реджина хватает мать за локоть, грубо уводя в сторону от лишних ушей, как только спина в белой рубашке теряется в толпе гостей. — Что ты устроила? — шипит Реджина. — Зачем этот спектакль про бедную сироту? И зачем ты заставила Эмму называть меня своей мамой? Она не хочет этого. — Милая, — Кора высвобождается от захвата и, выпрямив спину, становится серьезной. — Во-первых, мы должны были показать, что сами участвуем в благотворительности куда больше, чем все эти снобы. Я увидела отличную возможность в твоем необдуманном шаге, который я все ещё считаю импульсивным. Реджина тоже выпрямилась, сложив руки на груди. Её лицо стало непроницаемо строгим, как бывает в начале любой борьбы. Она делает вдох, чтобы вставить свой аргумент, но Кора начинает первой, не давая возможности спорить с собой. — Во-вторых, — Кора делает акцент, давя и нависая. — Ты и сама прекрасно понимаешь, почему я попросила об этом девочку. Потому что так правильно. Реджина делает рефлекторный шаг назад. Она не хочет слушать дальше. Не хочет разбираться в этом. — Девочке нужны понятные границы. Я — бабушка, ты — её мать. Она в семье. Семья защищает её и заботится. Но и она, как её часть, должна вести себя соответствующе. Ты заметила, какой послушной она стала? Потому что границы, наконец, были выстроены. Мною, Реджина, потому что ты оказалась в этом некомпетентна. Я понимаю, ты никогда не была матерью и просто этого не понимаешь. Мадам мэр поморщилась, будто ей дали пощечину. — Девочка должна понимать, что живет не с подругой или соседкой. Даже не с воспитательницей, а с матерью, — Кора стряхивает невидимые пылинки со своего платья. — Ты, Реджина, не даёшь ей такого понимания. Из-за чего девочка не чувствует себя в семье. Она не знает, как вести себя и что говорить, именно потому, что ты дала ей свою фамилию, а образ жизни позволяешь вести по-прежнему сиротский. — Не тебе учить меня материнству, — зло шипит Реджина, но прячет взгляд. Смотрит в пол, чуть переминаясь на месте, ища опору. — Не мне? — возмущается Кора. — А кому же ещё? Твоей подруге Кэтрин, от которой муж ушёл к школьной учительнице? Как и Робин. Вы с ней — одного поля ягоды. Не умеете строить семью. Ваши мужья и дети вечно растут, как трава, пока вы заняты своими мыслями и целями. Реджина, пойми, что с появлением ребенка у настоящей семьи есть лишь одна цель — воспитать его для лучшей жизни. А для какой жизни ты готовишь Эмму? — Она будет поступать в полицейскую академию, — оправдывается Реджина. — Это очень хорошо. Лучшее для её опыта и характера, я бы сказала, — удовлетворенно кивает Кора. — Ты уже наняла ей репетиторов? Какие шаги ты сделала, чтобы она получила это образование? — Я? — Реджина на секунду теряется. — Она получила медаль за спасение утопающего от мэрии. — Прекрасно, — поощрительно улыбается Кора, складывая руки. — Я попросила нашего шерифа провести ей несколько лекций. Показать работу изнутри, — Миллс так и не находит опоры, словно виновато глядя на свои туфли. — Это хороший ход. Он напишет рекомендации. Хороший ход, — Кора поднимает глаза, думая о чем-то. — За год нужно успеть исправить семнадцать упущенных лет. Сложная задача. Но Миллсы никогда не отступают. Правда? Реджина кивает. Она помнит, как разбитой от ухода Робина сидела в прихожей матери и впервые в жизни ревела на её коленях. Даже в детстве она не позволяла себе такого. Ревела от обиды, а не тоски по мужу. От предательства, которого она не ожидала. И как мать все повторяла ей, что они все исправят. Что Миллсы никогда не сдаются. Что она станет мэром. Кора жизнь свою положит, чтобы её дочь имела власть и достаток. Это было правдой. Насколько бы меркантильной и холодной ни была её мать, Реджина знала, что все, даже самые болезненные вещи, Кора делает ради неё — своего единственного ребенка. Часто эта забота обретала поистине жуткие формы. Уродливые и калечащие, но неизменно выправляющие её жизнь, как тугой корсет. Прокрустово ложе, на которое теперь она кладет и её Эмму. Будет больно всем, но так правильно. И Реджина кивает. Правда. — Я посмотрю, какие связи у меня есть с академией в Бостоне. Не нужно ребенку быть слишком далеко от семьи, — Кора заметила возвращающуюся с бокалом шампанского Эмму и приветливо поманила ей рукой, бросая в сторону дочери. — Ей нужно нанять репетиторов. И исправить эту ужасную привычку бегать курить. Я видела её у нас в саду. Не понимаю, почему ты сама этим не занялась. — Я говорила ей, — ещё раз попыталась оправдаться Реджина. — Говорила, как подруга. — повернулась к ней Кора. — А ты — её мать. — и лицо её снова осветила улыбка. — Эмма, милая, расскажи бабушке немного о школе. У тебя есть любимый предмет? — Я занимаюсь плаваньем и… — Эмма передала бокал в руки мадам мэр. — Мы много читаем с Джиной. Я читала Диккенса, Сэлинжера, Мелвилла, Уитмена и много ещё других. У меня нормально с английским и литературой. Реджина занимается со мной математикой. У меня средний балл, чуть выше среднего. — Чуть выше? — Кора убрала выбившуюся прядь волос за ухо приемной внучке. — Этого недостаточно для поступления. Эмма замялась. Да, для поступления этого недостаточно. — Я стараюсь, — пожала плечами девушка. — Нисколько не сомневаюсь, милая. Но, думаю, твоя мама все же не педагог, чтобы подтянуть такой сложный предмет. — Нет, у неё хорошо получается, — вступилась Эмма. — Это я туплю на ровном месте. — Вижу, с английским у тебя и вправду все в порядке, — с сарказмом Кора бросила взгляд на дочь, отхлебывающую шампанское. — Скажи, ты когда-нибудь проходила психологические тесты? — Мама? — этого Реджина уже не могла стерпеть. — Что за вопрос? — Все в порядке, — Эмма снова вмешалась в разгорающийся спор, сглаживая углы. — Проходила, конечно. У меня проблемы с привязанностями. Я же сирота. Это типа в норме. А с IQ и прочим все вроде, как у всех. — Хорошо, — встрепенулась Кора. — Но после всего того, что ты пережила, мы с твоей матерью решили, что тебе неплохо было бы походить к психоаналитику. Просто чтобы забыть прошлое. Все, что было до того, как ты стала моей дорогой внучкой. Убрать у тебя те травмы, которые нанесли те ужасные люди. Ты ведь не станешь расстраивать меня и маму? — Я не люблю мозгоправов, — Эмма неловко почесала затылок. — В академию не принимают людей с психологическими проблемами, Эмма, — строго заключила Кора, в мгновение меняя тон голоса. — Ты хочешь завалить экзамен на первой же стадии? — Нет! — замотала головой девушка. — Конечно, нет! — Ну вот мы все и решили, — улыбнулась «бабушка», снова становясь мягкой и радушной. — Детка, будь добра, принеси и мне бокал. Только розового. Я люблю только розовое. — Хорошо, — с готовностью повиновалась Эмма, уходя обратно в толпу. — Видишь, милая, — указала Кора. — Девочке просто нужны границы. Детьми нужно заниматься. — Я поняла тебя, мама.

***

Эмма пристегнула ремень безопасности, чувствуя себя измотанной. Странно, но Реджина казалась ещё более собранной, чем в начале вечера. Она повернула ключ зажигания и плавно стала сдавать назад, выезжая с общей парковки. — Мне уже казалось, что этот день никогда не кончится, — с усмешкой пожаловалась Эмма. — Вечер вышел неплохим, — Миллс смотрела в зеркало заднего вида. — Были пара заминок с закусками. И музыканты начали позже назначенного времени. Но в целом, вечер можно считать удачным. — Какие тебе больше всего понравились? — Эмма тоже рефлекторно смотрела в зеркальце заднего вида. — Мне — те, что с сыром с плесенью и виноградом. Я их, наверное, штук двадцать съела одна. — Кора сказала, что видела, как ты курила в саду, — Реджина перестроилась и, наконец, выехала на дорогу. — Да, прости, — с готовностью кивнула Эмма. — Надо было дотерпеть до дома. — Я хочу, чтобы ты бросила, — безапелляционно заявляет Миллс, выруливая на трассу и даже не глядя на Эмму своим строгим, непроницаемым взглядом. Но девушка хорошо видит его и чутко чувствует интонацию. Новую интонацию. Такая была у той мадам работницы департамента, к которой она пришла выбросить мусор. И в то же время нотки заботы остались. У той, которая запрещает ей есть её мусор. Спрашивает, что происходит, грубо схватив за запястье на глазах у Смитов. — Я брошу, — смиренно произносит Эмма, подчиняясь, а не соглашаясь. — Больше не буду. Нет. Вот истинная суть этой интонации. Как же она сразу не узнала её? Эмма наказана.

***

— Хочешь, я почитаю тебе вслух? — Не сдавалась девушка, стоя в дверях большой и душно пахнущей сладкими духами спальни. — Эмма, я устала, — Миллс присела на край кровати, расстегивая туфли на высоком каблуке и потирая подъем стопы, ноющий от долгой ходьбы. — Ты сама говорила, что тебе так лучше спится, — не унималась девушка. — Хочешь «Моби Дика»? Или давай «Повелителя мух»? Мы его только начали. — Нет, — Реджина поднялась с кровати, босыми ногами ступая в центр комнаты, вставая спиной к приемной дочери. — Помоги расстегнуть платье. Эмма опешила. Но, поколебавшись секунду, сделала несколько шагов вперед, хватаясь пальцами за застежку. Медленно молния раскрывала вид на обнаженную кожу спины Реджины. Ровная и гладкая. Манящая. Словно бы отдельно от своей строгой хозяйки, кажущаяся беззащитной. Созданная, чтобы её гладили и укрывали. Реджина отступила вперёд и дернула плечами, позволила платью соскользнуть. Она очень устала. Все тело ломило и жаждало отдыха. Нагнувшись, женщина подняла платье с пола и прошагала к гардеробу, где бросила его в корзину для белья. Туда же полетел кружевной чёрный бюстгальтер, поддерживающий грудь для такого выреза, как она любила. — Завтра нужно будет договориться с психотерапевтом, — Реджина прошлась обнаженная к тумбочке у кровати, извлекая лёгкую ночную сорочку. — После обеда наведаемся к нему. Хочешь, пообедаем «У бабушки»? Она повернулась к девушке лицом и через голову надела сорочку, расправляя её на покатых бедрах. Ответа не последовало. — Эмма? — Реджина устало подняла взгляд. Девушка была одновременно бледной и с чуть алеющими щеками. Стояла посреди её спальни, замерев и не отвечая. Реджина слышала её сбитое дыхание. — Эмма? — настороженно позвала она. — Ты не заболела? — Нет, — девушка вспомнила, кажется, где находится и как дышать правильно. — Просто шампанское ударило в голову. — Ты обещала, что не будешь много пить, — разочарованно протянула Миллс, подходя ближе. Босая, она была на полголовы ниже девушки перед собой. Ей пришлось тянуться, чтобы поцеловать подростка в лоб. — У тебя как будто температура. — Все в порядке, — Эмма странно отстранилась, капитулируя к выходу из спальни. — Не обращай внимания. Все хорошо. Я не больна. И я не пила много. Честно. Это просто с непривычки. Шампанское и много людей. Ничего такого. — Иди спать, — Джина даже позволила себе улыбнуться. — Сегодня был тяжелый день. — Хочешь, я помну тебе спину? Воцарилось молчание. Эмма все ещё смотрела на нее странно. Зрачки расширены. Дыхание будто сбито. Реджина подвигала скованными плечами, чувствуя тяжесть дня на своем прямом позвоночнике. — Хорошо, — согласилась она, подходя к постели. — Но потом сразу спать. Только переоденься и возьми крем в ванной. Эмма покинула комнату, чувствуя, как сердце бьется у неё в ушах, а низ живота будто свело. В нем будто что-то шевелилось, даря болезненные и одновременно сладкие ощущения. Напряжение. Она скинула форму и влезла в теплую пижаму. Взяла из ящика над раковиной увлажняющий крем. — Лучше будет, если ты снимешь ночнушку, — сказала Эмма, садясь на край кровати и не веря, что в самом деле произнесла это вслух. Тем не менее, лежащая на животе женщина подчинилась, очевидно видя рациональное звено в этой просьбе. Приподнявшись, она сняла сорочку через голову, комком бросая рядом и снова устраиваясь на животе. Подставляя голую спину. Оставшись лишь в черных кружевных бикини. Эмма растерла ладони друг о друга, чтобы те стали теплее. Напряжение заставляло поджимать пальцы на ногах, накатывая волнами. Она выдавила немного крема прямо на голую спину и принялась нежно размазывать его по коже. Раскрытыми ладонями по обнаженной спине. Настойчиво, но нежно. — Поясница болит, — пожаловалась Джина, и руки тут же устремились вниз, разминая и поглаживая упругую кожу. «Не смотри», — безрезультатно повторяла себе Эмма. — «Не смотри». — Она смотрела. И на голую спину с острыми лопатками. На «ступеньки» позвонков. Ниже. Ещё ниже. Она смотрела на то, на что нельзя было так смотреть тем, кто только пару часов назад называл это тело «мамой». А теперь жадно смотрит и касается. Мнет сильными пальцами плечи. «Не смотри». Бесполезно. — Можно сильнее, — подтолкнула её Реджина. — Я не рассыплюсь. И движения стали настойчивее. Пальцы оттягивали кожу. Впивались в неё. Терли. — Сильнее, — попросила Реджина. — Не бойся. И руки вцепились в мышцы на плечах, разминая их сантиметр за сантиметром. Эмма вспотела. Ей было душно делать это. Но она продолжала мять и тереть голую кожу своей приемной матери, периодически издававшей короткие стоны, когда прикосновения становились болезненными. От этих действий пахло отчаянием. Будто она раз за разом пытается найти пальцами расшатанный кирпичик, чтобы разобрать по камню стену между ними. Эмма нажимала на ребра, используя вес тела. Наваливалась сверху, упираясь раскрытыми ладонями в разгоряченное тело. Ниже по ребрам к пояснице. К изгибам сладкого тела перед ней. Она давила, распаляясь. Стараясь расслабить гибкое обнаженное тело, ее собственное напряглось, как натянутая струна. «Хватит», — сказала девушка сама себе, убирая руки. Женщина приподнялась и обернулась к ней. — Спасибо, — улыбнулась Реджина, ища свою сорочку. — Мне гораздо легче. — Не за что, — тяжело проговорила Эмма, стараясь дышать глубоко. — Я пойду. Уже в своей постели за закрытой дверью она не могла уснуть. Перед её глазами стояло обнаженное тело «матери», заставляя все внутри трепетать. — Сильнее. И рука девушки будто сама собой скользнула под одеяло, касаясь себя под бельем. — Ещё сильнее, — и пальцы нащупали будто узел нервов, в котором было сосредоточено все напряжение вечера. — Не бойся. Сильнее. Девушка подалась вперед навстречу собственным движениям. Ей нужно было это. Разрядка, иначе она просто сгорит. И этот голос в ушах. Все повторял и повторял. Просил: «Сильнее». И до самого конца. Эм-ма.