Теория отсутствия

Реджина не получала писем два дня. Два вечера, если быть точной. На утро третьего она пришла в мэрию раздраженная и высказала секретарше за медлительность в сортировке документов. На совещании досталось и Гарднеру (работы по строительству парковок были вашей инициативой, а вы не следите за сроками?), и Сидни (ваша статья о формировании бюджета на следующий квартал верх некомпетентности), и даже Нолан (в городе есть дела поважнее школьного кружка миссис Страер, какую бы великую постановку они не готовили). Злая Королева была в полном своём воплощении: резкая и не желающая слышать оправданий. Совещание тянулось до глубокого вечера, что за последние полгода стало редкостью. Никто не был готов к такому, и члены собрания постоянно отпрашивались позвонить домой и сообщить, что мисс Стерва-года сегодня особенно в ударе. Её собственный телефон молчал. В очередном перерыве она порывисто встала из-за стола и гордо вышла в свой кабинет, где нажала на быстром наборе клавишу «1». Гудки длились непередаваемо долго, и за каждый из них, раздражавшие, как капающий ночью кран, она проклинала себя, теряя решительность. — Алло, Джина? Что-то случилось? — голос девушки на том конце был взволнованным. — Нет, ничего, — сухо ответила Миллс, принявшись мерить шагами кабинет. — Просто звоню узнать, как ты. — Мы гуляли с Анной, — сообщила Эмма. — Она учила меня ориентироваться по звёздам ночью. Здорово, правда? — Потрясающе, — заключила Реджина, поморщившись. — А уже не слишком поздно? Вам не пора спать? — Не будь занудой, — голос девушки стал насмешливым. — Мы скоро пойдём. А ты почему не спишь? Опять торчишь в мэрии? — У меня совещание. — В одиннадцать ночи? — уточнила Эмма с нескрываемым сарказмом. — Тебе нужно больше отдыхать, Реджина. Ты совсем не… — Почему ты мне не пишешь? — резко выдохнула Миллс, обхватив себя свободной рукой и замерев на месте. — Два дня уже. Я волнуюсь. — Все хорошо, — отмахнулась Эмма. — Просто времени не было. Прости. Я напишу завтра. Да, сегодня ведь они уже поговорили. Эмма сказала, что все хорошо. Завтра. — Хорошо, — согласилась Миллс, раскачиваясь с ноги на ногу в нервном, нетерпеливом жесте. — У тебя точно все хорошо? Как тренировки? — Гораздо лучше. Анна занимается легкой атлетикой профессионально. Она поделилась со мной охлаждающей мазью, и мышцам стало полегче. — Я могу привезти тебе… — Не нужно, — перебила Эмма. — У Анны её целый пакет. Мне хватит тюбика до конца лета. Спасибо. — Раз так, то ладно. Тогда, наверное, спокойной ночи. — Спокойной ночи, Джина. Полетели гудки, а Миллс так и осталась стоять на месте, удерживая трубку у виска. Короткие, хлесткие капли. Эмма отключилась. Она резко опустила руку, убирая телефон в карман пиджака. И так же резко вышла из кабинета, порывисто сгребая бумаги со своего конца стола для совещаний. Члены собрания замерли в оцепенении. — Все свободны, — бросила мадам мэр, прежде чем, собрав свой дипломат, немедленно покинуть зал для совещаний.

***

Дорогая Реджина, Напрасно ты волновалась, со мной все хорошо. Мы с Анной гуляем все вечера вместе. Она хорошая. Из хорошей семьи. Её отец — военный летчик в отставке. Она собирается стать профессиональной спортсменкой. Видела бы ты, что она вытворяет на турнике! Я попробовала тоже и чуть не свернула шею. Она никогда раньше не общалась с сиротами. Только видела в кино. Я здесь вроде знаменитости, благодаря моей бабушке. Все старшие скауты её знают ещё со времен, когда она чем-то там руководила в Бостоне. Я не вдавалась в подробности. Здесь все дети из хороших семей. Но и у меня есть ты. Моя семья. Я много рассказывала Анне о том, какая ты хорошая. И как мне нравится жить с тобой. И как ты много работаешь, чтобы сделать город лучше. Она постоянно путается и говорит о тебе «твоя мать, Эмма». Я постоянно её поправляю. Может, Кора и права? Так всем проще. Но ты все ещё не моя мать. Ты — моя Джина, и это гораздо лучше, уж поверь. Матерей у меня было больше, чем у кого-либо. Так что я в этом разбираюсь. Не грусти. Лето быстро пролетит. Эмма.

***

Грэм заехал за ней в пятницу вечером. Они пошли в ресторанчик в центре, где, заказав вина, Реджина чуть расслабилась. В конце концов, Эмма и должна общаться с ровесниками, а не писать ей постоянно длинные подробные письма. Присылать фото. Конечно, нет. Но телефон Миллс на всякий случай кладет справа от своей тарелки на стол. Вдруг что-то случится, а она не услышит звонок. — Мы давно вот так не выбирались вдвоём, — улыбается Грэм, и свет лампы за столиком рядом бликует на его значке. Он сжимает ладонь Реджины через стол, будто пытаясь удержать или успокоить. Она почти не говорит. К счастью, шериф всегда готов к этому. — Когда я работал в Нью-Йорке простым копом, мы часто ловили подростков на… — Давай не эту историю, — неосознанно вздрагивает мадам мэр. — Другую. Она просит, и он меняет тему. Грэм знает, что нельзя упоминать детей или подростков при Злой Королеве. Иначе каждый раз она теряет самообладание. Начинает нервно отпивать из своего бокала. Снова и снова проверять телефон. Они едут к ней. Реджина напряжена. Она предложит ему войти, и он примет приглашение. Они устроятся на диванчике в гостиной. Реджина принесёт ещё вина и, когда хмель окончательно ударит в голову, даст обнять себя. — Ты когда-нибудь боялся темноты? — спрашивает маленькая и хрупкая Реджина, лежа на мужественном плече. — Да, — признается шериф. — Но отец у меня был профессором. Не смейся, я серьёзно. И он говорил, что если не думать о чем-то, то это перестанет для тебя существовать. Это называется «солипсизм * ». Но я тогда не мог запомнить такого сложного слова, и потому он называл её «теорией отсутствия». Нет ничего, пока ты не начинаешь думать или говорить об этом. Пока ты этого не делаешь, оно не существует. — Это работает? — спросила женщина, приподнимаясь за своим бокалом. — Так же, как просьба не думать о розовых слонах, — улыбается Грэм. Они греются в объятия друг друга. Долго и осторожно. Его короткая борода неприятно скребет кожу. Реджину начинает морить в сон, как всегда, когда она выпьет лишнего. Потому она закрывает глаза, и чувствует поцелуи на своей коже. Короткие. Один в шею. Один в левую щеку чуть ниже очертания скул. Один в уголок губ. Просящий разрешения. Она знает эту последовательность. Губы Грэма впиваются в её. Посасывают нежную кожу, предлагая себя. Ожидая ответа. Конечно же, четвёртый поцелуй должен был быть именно таким. Реджина приоткрывает рот, и упругий язык с отзвуками чего-то горького, скользит внутрь. Горячий, но робкий. Она даёт этому продлиться ещё несколько секунд. И отстраняется. — Грэм, — Она поднимается из его объятий, садясь прямо. — Я сегодня очень устала. «Хватит дурачиться. Тебе завтра в школу. Иди спать». Миллс встряхивает волосами, отгоняя эту мысль, и резко поднимается на ноги. Голова немного кружится. Грэм тоже поднимается, когда женщина его мечты отходит от дивана и, порывшись в пиджаке, достаёт телефон. from Emma Спокойной ночи, Джина. Я скучаю по тебе, засыпающей рядом. Она тоже очень скучает. Темнота и пустота дома пугают её по ночам. from Regina Спокойной ночи, Эмма. Я люблю тебя. — Я пойду, — неловко говорит Грэм, переминаясь с ноги на ногу. Он чувствует, что его щеки горят, но не от стыда. Он возбужден. И останется разбираться с этим один. — Доброй ночи, Джина. Она реагирует. Распахивает глаза, отрываясь от телефона. Смотрит на него со смесью удивления и испуга. Но тут же обратно уходит в свой панцирь. — Так меня называет только Эмма, — спокойно говорит она, убирая телефон. — Я провожу тебя. Но доходят они лишь до порога вдвоём. Возле двери телефон издаёт писк, и Реджина спешно достаёт его. Смотрит на экран и начинает улыбаться. Впервые за весь вечер без натужной, напряженной вежливости. Сквозь весь груз её вечного стресса и готовности к борьбе Грэм видит Реджину открытой. Но не ему. Ему открыта дверь на выход. В прохладу ночного воздуха. from Emma Я тоже люблю только тебя. Мужчина уходит, не попрощавшись. Потому что там в прихожей прощаться шерифу не с кем. Он, как существо из другого мира, отсутствует для Реджины сейчас. Она погружена глубоко в свой мир, начинающийся с сообщений на телефон. И мадам мэр сама не ведает, что они делают с ней. Насколько разительно отличие её в привычной среде и её в созданном кем-то другим мире сообщений и писем. Написанных, прочтенных и несказанных слов. from Emma Если ты еще не спишь, я могу позвонить? Грэм доходит до своей припаркованной на дороге машины и горько закуривает. Вкус дыма стирает сладковатый вкус губ Реджины Миллс. Дверь, наконец, закрывается. В гостиной гаснет свет. from Regina Я не сплю. И они говорят и не могут наговориться. И Реджина снова смеётся над грубыми шутками подростка. Эмма дразнит её и тут же заглаживает это очередным признанием.

***

Реджина лежала на кровати, глядя в пустой потолок, который будто вот-вот готовился рухнуть ей на голову. Семь долгих лет без мужа, друзей и коллег, не желающих её победы, ставящих палки в колеса. Семь лет с постоянными упреками матери в недостаточности прилагаемых усилий. Двенадцать лет с осознанием своей беспомощности, как женщины. Бесплодие. Полгода под одной крышей с человеком, которому плевать на это все хотелось. Эмме безразлично её бесплодие; сколько очков заработал Робин в своём последнем матче; почему он ушёл, как они назвали в итоге ребенка; что думает об этом Кора; как дела в мэрии. Все это не имело привязки к Реджине, на которую она смотрела. И на короткие моменты Реджина и сама видела себя вне этого багажа. На короткий миг перед сном. На короткое объятие, в которое её увлекала приёмная дочь. В моменты осторожных прикосновений переставало быть важным, может ли Реджина построить семью, отношения с друзьями и коллегами, заново отстроить чертов город. На короткое время невыносимое напряжение отступало. А потом они, эти моменты, становились все длиннее. Все чаще. Все глубже она погружалась, отдавалась им, а после снова гнала, как застрявшую в голове красивую картинку. Понравившийся сюжет слащавого фильма. Гнала и возвращалась в реальность, где Эмма Свон была беспомощной сиротой, и только она могла как-то это исправить. Тут и там подпереть рассыпающуюся на части судьбу ребенка, обреченного быть брошенным четыре раза подряд. Обособленным. Пахнущим юностью и пышущим здоровьем сильным телом. Гибким. Обвивающим под одеялом. Прижимающим к себе. «Следующий поцелуй был бы в губы». Потолок дал трещину. «Что если бы она не прекратила это?». Посыпалась известка прошлой жизни. Одинокой зрелости в пустом и гулком доме. «Что если бы она позволила этому случиться?». Миллс повернулась на бок, комкая под головой подушку. Нет, она бы не позволила всему рассыпаться. У Эммы и неё самой только-только началась хорошая полоса. У них все получалось. Они готовились, боролись, столько раз побеждали, чтобы все потерять из-за прихоти быть ещё ближе. Из-за глупости. Блажи. Переизбытка гормонов и одиночества. Нет, она бы не дала потолку рухнуть на них, убивая единственное ими построенное. Прямо на их головы, когда бы они читали вместе перед сном, а после три поцелуя спустя… Нет, такое могло прийти ей в голову только после бутылки вина. В этом все дело. Завтра она снова просто перестанет об этом думать. Позвонит матери. Спросит о её делах. Расскажет о своих. Завтра переберет бумаги по застройке набережной. Завтра ещё множество дел. Всегда есть планирование на следующий год. Чем тщательнее подготовка, тем лучше результат. Да, вот об этом она будет думать, а не об Эмме, которая неизвестно чем занимается с какой-то девчонкой из хорошей семьи, где, видимо, не учили дисциплине и такту. За семь лет легко отвыкнуть от прикосновений. Да и какие они были до того? Два раза в месяц унизительно раздвигать ноги на кресле в клинике. Сдавать анализы. Бесконечное число отвратительных процедур. В колледже они с Робином держались за руки и целовались в раздевалке после тренировок. Они не делали большего, потому что оба были из приличных семей. Да и Робин стал ухаживать за ней только на третьем курсе. До того она думала только об учёбе, как и советовала её мать. Она никогда не была таким подростком, как Эмма. Не влезала в драки и уж точно не говорила женщине на почти двадцать лет старше себя о любви и её привлекательности. Не лежала в одной постели ни с кем, кроме Робина и пары случайных мужчин в отпусках, чьи ласки были скомканными и направленными на быстрое завершение. Она никогда не касалась себя сама, и уж тем более, не позволяла этого другим людям. Все лишь в рамках нормального, здорового слияния мужа и жены. Мужчины и женщины. А что теперь? Она лежит и думает о прикасающейся к ней осторожно и бережно приемной дочери. И не думать об этом так же сложно, как закрыть ящик Пандоры. Эмма бы не спешила. Она любит рассматривать её. Любит прижимать к себе, обвивая руками и, будто иногда, укачивая, как заплаканного ребенка. Эмма сильная. Эмму били и морили голодом. Гнали прочь, возвращали, говорили гадкие слова, но сама она никогда не ломалась, не жаловалась. Перестав думать об этом, все те ужасы исчезли из тела Эммы. И все наполнила одна мысль. Одна сплошная Реджина Миллс. Чертовы письма приходили вечером и были вовсе не о тех вещах, о которых им нужно было поговорить. Но Реджина не решалась написать. Даже не знала, как лучше начать этот разговор. И хочет ли она его начинать. Может, если не говорить, есть шанс что это влечение все же исчезнет само?

***

Днем в субботу Реджина Миллс плотно обедает и садится за руль. Она едет четыре часа, бесконечно переваривая в себе собственные сомнения. Радио не помогает не думать, потому что все чертовы песни о любви. Будто больше не о чем писать всем этим чертовым музыкантам. Не о работе и долге перед кем-то. Не о красоте для себя. Силе. Нет, о любви разной и болезненной. Она переключилась на новости. Да, так привычнее. Что происходит в мире? Кроме того, что в неё влюблена собственная приёмная дочь и, похоже, она и сама теряет голову. Что происходит кроме этого? В жизнях других людей? В объективной реальности существует ли вообще что-то, кроме тикающей у неё в ушах бомбы замедленного действия её чувств, которые она думала что знает, как свои пять пальцев. Чуть не врезалась в подъезжающий к лагерю пикап, нервно вдавив сначала тормоз, а после сигнал на руле, разрывая тишину лагеря громким, недовольным гудком. Ей нужно успокоиться. Она вышла из машины и сразу же попала в чьи-то крепкие руки, сжавшие её тело. — Джина, за тобой будто волки гонятся, — насмешливо прошептала Эмма ей на ухо. Так и есть. Гонятся. И один её уже схватил. Реджина оплела руками шею любимого человека, заставляя прижаться к себе теснее. — Этот идиот точно купил права. У меня было преимущество, — нервно улыбаясь, ответила госпожа Миллс, на секунду обнимая чужие плечи со всей возможной силой и тут же отпуская. Стало чуть легче. В сильном жесте она выплеснула часть нервозности и теперь стояла перед Эммой, прямая как жердь, гордо вскинув подбородок. — Зачем ты надела каблуки, — покачала головой Эмма. — Тут везде песок. Реджина опустила глаза, будто проверяя саму себя. Да, тёмные туфли в тон делового костюма. Недолго думая, она разулась и встала на горячий песок босыми ногами. Странные, пугающие ощущения делать что-то не так, как обычно. Но приятные. В конце концов, на шпильках она здесь далеко не уйдет. — Только ступай осторожнее, — озабоченно попросила Эмма, беря её руку в свою — горячую и чуть шершавую. Реджина сжала её, ощущая себя, наконец, цельной.