Теория отсутствия

Утром Реджина путается в собственных неуверенных движениях. Эмма смотрит на неё пристально со своей койки, пока девчонки-соседки по очереди здороваются и представляются. Миллс нервно, но, как всегда, безупречно вежливо отвечает им. — Эмма, мы можем поговорить? — Реджина кивает в сторону, намекая на то, чтобы они вышли из общего домика. Эмма встаёт и, под взглядами соседок, выходит за своей женщиной на улицу. Реджина обхватывает себя руками и резко оборачивается. — Ну так… — начинает Эмма, почесав нос. — Насчёт вчерашнего, — перебивает её приёмная мать. — Это было необдуманно и плохо с моей стороны. Я не должна была… — Это чушь, — зло усмехается Эмма, выдыхая с горечью. — Ты тоже этого хотела. — Я могу предложить просто забыть об этом? — Миллс нервно перебирает пальцами, обхватив себя. Избегает смотреть в глаза. — Просто забыть? — взрывается Эмма. — Просто забыть о чем, Реджина? Что мы целовались, лежа в твоей чертовой постели? Ты целовала меня! — Тише, — шипит мадам мэр, озираясь вокруг. — Не кричи. Она хватает девушку под руку и оттаскивает подальше от домиков других детей. — Слушай, Реджина, — Эмма встаёт, как вкопанная, заставляя и ведущую её куда-то мисс Давай-просто-забудем остановиться, бессильно стараясь утащить девушку дальше. — Чтобы ты знала, я не собираюсь ни о чем забывать. Это так не работает. Я… — Эмма шумно вдыхает, стараясь сдержать бьющее изнутри бешенство от сильных противоречивых эмоций, бросающих её из одной крайности в другую. — Послушай, я люблю тебя. — Ты — несовершеннолетняя, — напоминает Реджина. — А я — твой законный опекун. Ты хотя бы представляешь, чем это может обернуться для нас обеих? Если подобный инцидент вскроется. — Я не собираюсь сдавать тебя копам, — Эмма успокаивающе берет женщину за предплечья, удерживая и заставляя смотреть себе в глаза. — Послушай же, то, что между нами происходит… Я хочу этого. Я выбираю тебя. Из всех. Я хочу выбрать тебя. — Нет, — Миллс выворачивается из хватки и снова отворачивается, чтобы перевести дыхание. — Это все моя вина. Моя ответственность. — Боже, — Эмма поднимает руки к небу и резко опускает, сгоняя нервную дрожь. — Реджина, это не твоя вина. Хватит. Ты не моя мать. Мы не родственники. Прекрати уже этим прикрываться. Мне семнадцать, а не шесть лет. Это не растление, а я не девочка. Как и ты. Нет никаких проблем, кроме тех, которые ты себе нафантазировала. — Нет проблем? — вспыхивает Реджина, резко разворачиваясь. — Я — твой опекун. Я должна заботиться о тебе и твоем будущем. — Ты и есть моё будущее, — Эмма будто старается докричаться до женщины, но терпит неудачу за неудачей. — Хорошо, поговорим, как взрослые люди, — и лицо мадам мэр из растерянного становится строгим и нетерпящим никаких аргументов против. — Эмма, я предпочитаю мужчин. Я была замужем много лет. — Какая разница, была ли ты когда-то замужем? — отмахивается Эмма, упрямо сцепляя зубы. — Что за бред? — Что за бред? — обескураженно переспрашивает Реджина. — Бред — это то, что получилось вчера. Я устала и… Просто… — Ну давай, ищи себе оправдание, — разводит руками Эмма. — Мне не нужно оправдание, — мадам Упрямство во всем своём великолепии. — Я совершила ошибку и признаю это. — То есть, ты не хотела меня целовать? — зло щурится Эмма. — Это был эксперимент? Или что? — Какая чушь, — Реджина не знает, как выйти из этой ситуации, из-за чего становится все более взвинченной. — Конечно, нет. Просто я совершила ошибку. Они молчат. Эмма переводит дыхание. Сегодня ей хочется взять эту невыносимую женщину в руки и как следует встряхнуть. Накричать или как-то иначе вытащить из себя напряжение, обиду и злость. Злость, образовавшуюся после того, как её оттолкнули, предварительно приманив, как голодного зверька на лакомство. Выманили. Заставили признаться и тут же оттолкнули. Реджина встает в глухую ко всему оборону. Сейчас добиться от неё чего-то будет бесполезно. — И что теперь? — спрашивает Эмма, все ещё ощущая, как давит в груди, отдаваясь колкими ощущениями в горле. — Ничего не изменилось, — как ни в чем не бывало говорит Миллс. — Все ровно так же, как было до того… До вчерашнего инцидента. — Я не отступлюсь, — обещает Эмма. — И ни о чем не стану забывать. — Тебе придётся, — обещает в ответ Реджина. — Потому что это никогда больше не повторится. — Почему? — спрашивает Эмма, снова загоняя женщину в угол. — Что «почему»? — Почему ты так в этом уверена? — Я уверена в себе, — пожимает плечами Реджина, заставляя Эмму ещё больше злиться. Или это не злость? Простое желание ясности. Она же не просит о многом. Только о честности. — А вчера? — давит девушка. — Вчера ты тоже была в себе уверена? — Вчера я была не в себе, — Миллс делает несколько шагов вперед и оборачивается. — Проводи меня. Мне пора возвращаться домой. У машины они все ещё молчат. Эмма чувствует напряжение в мышцах. Будто тело готовится поднять тяжесть. — Я оставила твои вещи в гостевом домике, — говорит Реджина. — Я заберу их, — кивает Эмма и порывисто заключает женщину в объятия. Та резко вдыхает от удивления, и тут же старается отстраниться. Но Эмма удерживает ее сильными руками крепко и близко. — Я не отступлю. Не откажусь от тебя. — Эмма, хватит, — шепчет Реджина, наконец, замирая в чужих руках. — Ты делаешь только хуже. Отпусти меня. Дай мне уйти. — Нет, — Эмма сдавливает её в руках, прижимая ещё ближе к себе. — Пока ты не признаешься, что тоже хотела этого. Хотела меня поцеловать. — Прекрати, — шепчет Миллс, стараясь вывернуться. — Нас могут увидеть и Бог знает что подумать. — Так ты хотела? — спрашивает Эмма отворачивающуюся от себя женщину. — Отпусти. Мне не нравится, когда ты так делаешь. — А мне не нравится, когда кто-то ложится со мной в постель, а потом просит обо всем забыть. — Это было совсем не так, — Миллс поднимает на нее глаза. — Не говори так. Я бы никогда… — Что ещё мне нельзя делать, мисс Миллс? — Прекрати, — строго говорит Реджина. — Отпусти меня сейчас же. Эмма ослабляет хватку, отступая. Бесполезно. То же, что говорить со стеной. Мышцы ломит, и ком в горле от обиды поднимается все выше. — Ведешь себя, как невоспитанный ребёнок, — шипит Реджина, поправляя помятый пиджак на себе. — Простите, мисс Миллс. Некому было меня воспитывать, — зло и горько говорит Эмма, опустив взгляд. — Меня бросили на дороге и просили об этом забыть. Эти слова пощечиной бьют по Реджине. Она хочет броситься к Эмме. Утешить. Сказать, что она не делает этого сейчас. Не бросает её. Но… — Прошу тебя, давай просто вернёмся к тому, как было раньше, — просит женщина. — Ведь было хорошо. — Да, было хорошо, — соглашается Эмма, не поднимая на неё глаз. — Прости, что все испортила. — Это я все испортила, — Миллс все же делает шаг вперёд, и накрывает ладонями горячие щеки. Поднимает к себе болезненно нахмуренное лицо. — Прости меня. Это только моя вина. Твоей здесь нет. Она гладит Эмму по щекам, растерянно глядя в глаза. Больно. Эмме больно, и она не может понять что именно болит. Будто сам воздух наполнен болью. — Я не хочу ни о чем забывать, — капризно, стараясь дышать через раз, шепчет Эмма. — Не хочу. — Я знаю, — кивает взрослый, успокаивающе поглаживая горячую кожу. — Но так нужно. Так будет лучше. Эмма замолкает, шумно вдыхая через нос. Боль подступила к глазам. Она режет их. Огромный комок невысказанных эмоций. В конечном итоге, она принимает это. Так будет лучше для её Реджины. Она должна. Джина не испытывает к ней тех же чувств. Эмма открыла ей свои, и та из жалости приняла их. А после очнулась. — Позвони мне, когда доедешь до дома, — просит Эмма напоследок. — Хорошо.

***

Они реже обмениваются письмами. Эмме будто не о чем писать. Она отвечает коротко на расспросы Реджины. Миллс кажется, что это из-за обиды. Но это из-за боли. Внутри Эммы, наконец, поселилась боль. И её посадили не ублюдки Смиты, мудаки Эвансы или чопорные уроды Брауны. Нет, ее росток упал и пророс внутри ночью. Она сглотнула его вместе с чужой слюной, выуживая языком его из сладкого рта приемной матери. Она подолгу бывает одна вечерами, замкнуто читая книги. Смотрит кино в наушниках с планшета на своей кровати. Молчит. Семена прорастают в упругие ростки. «Реджина не испытывает тех же чувств. Ей показалось. Она опозорилась перед ней. Пыталась залезть на неё». От этих мыслей хочется зарыться головой под подушку. Они оглушают. Бьют в самое слабое место. — Что с тобой? — спрашивает Анна, когда, спустя неделю, они, мокрые, сидят на берегу. — Я же вижу, что что-то не так. Что-то с твоей матерью? — Она не моя мать, — на полуавтомате отвечает Свон, почесав нос нервным движением. — И с ней все в порядке. — Тогда что? — Анна касается руки подруги, но та отстраняется. — Между вами что-то случилось? — Случилось, — пожимает плечами Эмма. — Будет очень странно звучать, если я скажу, что люблю свою приемную мать? — Не очень странно, — говорит Анна. — На самом деле, это заметно. Вы же буквально оторваться друг от друга не могли. — Нет, это не взаимно, — Эмма опускает голову ниже, поникая всем телом. — Она любит меня, как ребенка или типа того. — А ты любишь её… — Анна пытается подобрать слова. — По-настоящему? — Ага, — кивает Эмма. — Честно говоря, эта история — одна из самых странных, какие я слышала. Она ведь удочерила тебя. Вы живете вместе. И ты любишь её. В смысле, не как мать.  — девушка игриво кладет голову на плечо Эммы. — Сразу бы сказала, что предпочитаешь постарше. Я бы, может, попробовала затащить в укромный уголок Бесси из третьего отряда. — Прости, я не… — Да я шучу, — Анна беззлобно толкает подругу в плечо. — Я поняла тебя. Ещё раньше поняла. Просто не осознала. Я ведь бегала перед тобой практически голышом, а ты глаз не могла оторвать от своей, как там её, мадам мэр. Черт, ну я же даже видела, как ты выскочила из её домика ночью. Но думала, она же твоя мать. Видимо, достала своими нравоучениями… — Она поцеловала меня, — признается Эмма. — Мда, — Анна задумчиво вглядывается вдаль. — Все непросто. — Ага, — грустно отвечает Свон, нервно расчесывая кожу на шее. — Но зачем тогда она поцеловала тебя? — Спрашивает Анна, обернувшись к подруге. — Я не знаю. — Мне тоже понравилось целовать тебя, — Анна поднимается на ноги, подавая руку подруге. — И сейчас ты здесь. А через год будешь в Бостоне. Будешь копом. Тебе очень пойдёт форма. И, кстати, я ведь живу в Бостоне. Мне не помешало бы иметь связи в полиции. Эмма принимает руку, улыбаясь в ответ. Анна нравится ей. И, наверное, сейчас все могло быть просто и приятно. Все могло бы случиться. Анна пахла морем и волей. Анна умела целоваться. В Анне не было семян ядовитой боли. Но в Реджине был сладостный яд, будто парализующий её ещё на стадии, когда она только чуяла сладковатый запах женщины. Ещё когда не касалась, она попробовала его на вкус. Оставленный на одноразовой вилке когда-то он проник в кровь Эммы, и теперь ей нужно было больше. Дозы должны были увеличиваться постоянно, или её начинало ломать. Анна красивая. Анна открытая. Анна сильная и понимающая. Принимающая. Анна не ядовитая. Она — не наваждение, от которого не хочешь просыпаться. Она не Реджина. У неё не глубокий, с хриплыми нотками голос. Нет привычки обхватывать себя руками, когда нужно сдержать эмоции. Нет шрама над верхней губой, по которому Эмма первому прошлась кончиком языка, когда мадам Контроль закрыла глаза и потянулась за поцелуем. В Анне нет бесчисленного количества вещей. Анну даже зовут иначе. Анне всего семнадцать. Анна не доставала её из полицейского участка. Не забирала из приюта. Анна просто красивая девушка, хороший друг. Её губы мягкие и быстрые. — Пойдём спать, — предлагает Эмма и, не дождавшись ответа, разжав руку, идёт к своему домику. Лето проносится быстро и одиноко. Бесконечные тренировки обнажили мускулы и жилы на теле Эммы. Занимали её, когда хотелось отключиться. Раньше это была тяжёлая работа. Теперь же, Эмма Свон отжималась до потери любых мыслей и сил. Письма все ещё приходили. И почти каждый вечер, но ей не о чем было писать. Она ничего не делала. Эмма не думала. Бесконечно тренировалась и читала о чужих страданиях. Осилила весь список английской литературы к экзамену. Взахлеб она погружалась в чужие жизни и неизменно самая строгая из чопорных англичанок напоминала ей приемную мать. Реджину, которая все так же желала ей спокойной ночи и пропадала до самых сумерек в своём офисе. А когда время пришло возвращаться, за Эммой приехала Кора на шикарном автомобиле с водителем в клетчатой кепочке. Не Реджина. Бабушка. Да, так всем легче. Так правильно. Так лучше.