Теория отсутствия

Время быстро подходит к Рождеству, а значит к ярмарке, которую затеяла Кора. Эмма честно готовится. Пишет речь и, со вздохом перед неизбежным, отправляет её на почту бабушки. Переделывает, чтобы было больше о приюте и том, как он нуждается в помощи, и отправляет снова. Добавляет немного о том, как ей повезло, что ее удочерили. И о том, что не всем так повезло. И о том, что нужно быть милосердными, как учил нас Господь. И о том, что их любимый мэр заботится о каждом. И о том, что Реджина Миллс обязательно пойдёт на переизбрание. И о том, что в школе… — Так, стоп, — распахивает глаза Джина, когда Эмма зачитывает ей вслух за завтраком последний из вариантов речи. — К чему тут вообще моё переизбрание? — К тому, что выборы через два года, — пожимает плечами Эмма. — Так, что там дальше? «В моей школе учится несколько десятков детей. Все они из хороших семей и будут праздновать Рождество в своём кругу. Но сиротам из приюта праздновать Рождество не с кем. Так пусть они сделают это вместе с вами. Пусть тоже получат подарки…». — Убери про переизбрание, — просит Реджина, нарезая омлет в своей тарелке. — Это уже слишком. Что ещё? Может, ты еще туда про глобальное потепление и угрозу ядерного оружия вставишь? — Тебе смешно, а мне это ещё читать перед всем городом, — жалуется Эмма, откладывая листок. — И разве ты не хочешь, чтобы тебя снова избрали? Я думала, что это работа твоей мечты, судя по тому, сколько времени она съедает. Эмма трясла бутылочку с соусом «барбекю», стараясь выжать остатки в свою тарелку. Сегодня на ней была домашняя майка, эффектно подчеркивающая пользу от тренировок. Реджина то и дело бросала взгляд на напрягающиеся мышцы. — Вообще, я столько про свой приют хорошего даже на проверках соц.служб не говорила, сколько заставила меня бабушка, — Эмме, наконец, удаётся совладать с соусом, и она, отставив бутылочку в сторону, размазывает его по омлету. — Если тебе не нравится, ты можешь просто отказаться, — Реджина говорит это предельно деловым тоном, орудуя ножом и вилкой с манерами английской королевы. — Да сам Дьявол не смог бы отказаться от предложений твоей матери, — говорит Эмма, отправляя в рот кусочек омлета, вызывая у Реджины улыбку. — Это объясняет, почему она выглядит так, будто родила тебя в десять лет. — А я, значит, выгляжу старой? — в шутку обижается Джина. — Нет, — улыбается Эмма. — Хотя иногда ты ворчишь так… — Я никогда не ворчу! — Эмма, твоя машина пахнет старыми носками, — изображает скрипучий голос девушка. — Она точно не развалится прямо на дороге? — Я до сих пор не могу поверить, что позволила тебе купить её, — Миллс старается сдержать улыбку, напуская строгости на лицо. — Ты — очаровательная, знаешь об этом? — улыбается Эмма, глядя на смущенно, не удерживая строгости, улыбающуюся женщину. — Ты тоже, — Реджина наклоняется через стол и стирает большим пальцем соус с подбородка девушки, после слизывая его. — И сегодня я заберу тебя из школы сама. Можешь поехать на автобусе. — Куда-то пойдём? — оживляется Эмма. — Да, — кивает Джина. — Сегодня родительский комитет устраивает собрание по поводу Рождественской ярмарки, и что они могут предложить сделать от своего имени. — И что же там будешь делать ты? — насмешливо прищуривается Эмма. — Как всегда, — разводит руками Реджина. — Руководить.

***

В роли руководителя Реджина была, как всегда, бесподобна. Она сразу же взяла слово на собрании и отдавала его лишь после неуверенно поднятой руки. Разрешала или нет говорить учителям и мамашам. Последние, к слову, пребывали в неистовом удивлении от таких рокировок, но быстро привыкли. Высказывались, предлагали, пока мадам мэр утверждала или отметала их советы по устройству ярмарки. Реджина умела и любила быть лидером малых групп. Она хорошо знала все тонкости переговоров и как перехватить инициативу. Эмма любовалась ею, сидя поодаль всех, ожидая, когда приёмная мать наиграется с родительским комитетом, и они вместе смогут поехать домой. Мамаша Денвер, как всегда, была неутомима в своих претензиях, на этот раз считая, что свечи и воздушные фонарики могут быть причиной лесных пожаров. Когда собрание, наконец, подошло к концу, все получили задания и крайний срок их исполнения. Мисс Миллс записала все в свой ежедневник, расставив даты и добавив метки тем, в чьей исполнительности была не уверенна. Им стоило лишний раз позвонить и напомнить об их обязанностях. Все начали расходиться. Парень из параллельного класса вызвался убрать недопитые чашки с кофе, схватившись за поднос с одноразовыми стаканчиками и в них тёмной жидкостью на донышках. Энергично собрав всю грязную посуду, парнишка взял слишком резкий старт и на развороте врезался в стоящую за ним мисс Миллс, опрокинув всю груду стаканчиков на её костюм. — Простите, — взмолился парень, стараясь удержать поднос в руках. — Извините меня, мисс Миллс. — Эй ты, — Эмма тут же оказалась рядом и, схватив парня за шиворот, чуть встряхнула. — Смотри куда идёшь! — Я же извинился. — Эмма, — резко позвала Реджина, оглядывая себя, стараясь оценить масштабы трагедии. Пару стаканчиков, видимо, были не так давно наполнены кипятком. — Оставь его в покое. Лучше помоги мне. Девушка отпустила ворот, толкая незадачливого разносчика от себя. — Пойдём в туалет, — позвала Эмма. — Я дам тебе свою куртку.

***

— Лучше это все снять, — говорит Эмма, когда они оказываются в туалете. Реджина скидывает на раковину синий пиджак и неуверенно берётся за пуговицы забрызганной блузки. Расстегивает их со странной осторожностью, обнажая покрасневшую в некоторых местах кожу. Эмма кладет красную куртку на раковину рядом с пиджаком и принимается шарить в клатче Миллс в поисках влажных салфеток, которые она всегда держит при себе. — Этот косорукий идиот тебя не ошпарил? — спрашивает Эмма, доставая заветную упаковку. — Немного, — признается Реджина, стягивая блузку и оставаясь в одном черном кружевном лифчике. — Покажи, — требует Эмма, подходя вплотную. Девушка достаёт одну из салфеток и осторожно, поглаживающими движениями, прикладывает прохладную салфетку к прекраснейшей коже ниже ключицы. А после дует на неё, как ребенку на сбитые коленки. — Больно? — спрашивает Эмма, нежно ведя салфеткой к груди женщины. — Нет, — сдерживая сбитое дыхание, качает головой Миллс. Они стоят так близко, что носки их обуви соприкасаются. Эмма сосредоточенно протирает грудь Реджины. Медленно и ласково, не заходя дальше положенного ей. Женщина облизывает внезапно пересохшие губы. В нос бьет искусственный запах влажных салфеток. Эмма ещё раз нагибается и уже ближе дует на покраснение. — Мне правда не больно, — отзывается Миллс, упираясь сзади на раковину. Не знает, куда деть руки, и потому опускает их, сжимая фаянсовый обод позади. — Я этому парню руки сломаю, — обещает Эмма, протирая мягкий живот приемной матери. Водя по нему кругами, то и дело задевая кожу кончиками тёплых пальцев. — Не нужно, — завороженно глядя на движения, говорит Реджина. — Не хватало еще судимости перед поступлением. — Знаешь, я хочу стать шерифом, — шепчет Эмма, нагибаясь ещё ближе к ней. Прикосновения больше ласковые, чем эффективные. Реджина отдаленно вспоминает, что на живот кофе не попал, но не останавливает движений. Ещё раз облизывает губы. Так легко поддаться. Реджине нужно взять себя в руки. Но зачем? Ведь Эмма просто помогает ей избавиться от остатков кофе на теле. Ничего такого в этом нет. Она не гладит её. Это не поглаживания. Это способ устранить липкие остатки растворимого кофе и не более того. — Шерифом? — тихо переспрашивает женщина, когда девушка нависает над ней, уже стоя так близко, что вот-вот их лбы столкнутся. Дыхание щекочет лицо. Опаляет. — Да, — кивает Эмма, снова возвращаясь к обтиранию кожи под ключицами. — Ты же любишь шерифов. Реджина сглатывает. Она не любит шерифов. Ей больше по душе хулиганы, чем правильные мальчики из хороших семей. Наверное, как всем правильным девочкам. Всем правильным женщинам, наделенным властью, нужен кто-то непослушный, гнущий свою линию. Кто-то стоящий вне рамок идеального воспитания и правил хорошего тона. Кто съест твой обед, попадёт в тюрьму, сломает за тебя кому-то руки, будет угрожать ружьем обидчикам. Все стерпит и проглотит, а после всех бурь будет нежно касаться в школьном туалете голой кожи груди. Заберется нетерпеливыми пальцами под юбку делового костюма… — Я не люблю шерифов, — шепчет Реджина, поднимая правую руку и сжимая, наконец, сильное плечо напротив. — А что ты любишь? — Эмма наклоняется к ней, все же соединяя их лбы. Слишком близко. Слишком сложный вопрос. Реджина чувствует, что зажата в угол. Она прикрывает глаза, проводя ладонью по плечу. Чувствует, как напрягаются мышцы под тонкой тканью свитера. Как отзывается тело рядом, ловя каждое прикосновение. Женщина слышит будто издалека сбитый невинными ласками голос. — Мне нравится твой шрам. Миллс неосознанно облизывает губы кончиком языка, будто проверяя на месте ли рубец. Детская глупость, обернувшаяся меткой на всю жизнь. — Дашь мне его попробовать? Эмма подаётся вперёд, накрывая её губы. Салфетка падает на пол, освобождая руку для того, чтобы та жадными пальцами пробежала по голой коже. По скрытой лишь тонкой кружевной тканью груди. Вторая рука опускается на бедро. Крепко держит. Поцелуй длится, и Реджина не может сдержать стона. Всем хорошим девочкам нравятся хулиганы. Она приоткрывает рот, впуская солоноватый язык. Всем уверенным в себе женщинам нравятся хулиганы. Нравятся непослушные юные бунтари, плевать хотевшие на правила. От Эммы пахло будто теплым снегом. Реджина с силой сжимает плечо, впиваясь ногтями. Девушка издаёт низкий стон, но не отстраняется, а лишь сильнее вжимает Миллс в раковину сзади. Повторяет её движение рукой на груди приемной матери, сладостно и сильно сминая её в ладони. — Какого?! — выдыхает кто-то, и Эмма резко отпрыгивает назад. На пороге стоит Кэтрин Нолан с распахнутыми от шока глазами.

***

— Какого черта, Миллс? — Спрашивает Кэтрин, все ещё глядя на них с крайней степенью удивления на лице. — Эмма, иди в машину, — командует Реджина, быстро надевая красную куртку на голое тело. — Я сама разберусь. Девушка минуту мнется на одном месте, но все же послушно идёт к выходу из туалета. Сейчас, вклинившись в разговор, она сможет сделать только хуже. Их поймали. — Я все могу объяснить, — начинает Реджина, но Нолан, как только за Эммой закрывается дверь, будто прорывает. — Объяснить? Объяснить? — почти кричит Кэтрин. — Вы целовались! Ты и твоя приёмная дочь. Что тут объяснять? Её рука была на твоей груди! Миллс замолкает, стараясь найти нейтральную трактовку открывшейся картины. Это сложно. Невозможно, если быть точной. — И как давно это продолжается? — Кэтрин складывает руки на груди, строго глядя на подругу. — Нет, — качает головой Реджина. — Между нами ничего нет и никогда не было. — Миллс, я не слепая. Вы целовались. И совсем не как мать и дочь. Даже не как подруги. Просто скажи правду. — Это правда, — всплескивает руками Реджина. — Мы целовались только один раз. В лагере этим летом. Сегодня второй раз. Так что… — В детском лагере? — Кэтрин закрывает лицо рукой. — Боже, Реджина, ты с ума сошла? Что ты творишь? — Это случайность. — Случайность? — Кэтрин никак не может прийти в себя после увиденного и услышанного. — Умоляю, скажи, что ты удочерила её, не потому что у вас была связь. — Конечно, нет! — возмущенно выдыхает Миллс. — Как ты могла такое подумать? — Десять минут назад я не могла подумать, что ты спишь со своей приемной дочерью, — теперь они обе кричат. — Но посмотри на себя. Я была уверена, что ты тайно встречаешься с нашим шерифом. Да с кем угодно, кроме Эммы. — Я с ней не сплю, — отрезает Миллс. — У нас нет никаких таких отношений. — То есть мне показалось? — Нет, тебе не показалось, но это было ошибкой. Просто забудь. И я не сплю с ней. — Даже если сейчас ты с ней не спишь, Реджина, — спокойнее проговорила Кэтрин. — То, судя по сегодняшней картине, все именно к этому и идёт. Опомнись, я прошу тебя. Ты же старше неё в два раза. Ладно, девочка не понимает границ, но ты, Реджина? Ты куда смотришь? Воцарилась звенящая от их голосов пауза. Реджина прятала глаза, болезненно хмурясь. Кэтрин переводила дух. — Ты хоть представляешь себе, что было бы, если бы сегодня в туалет вошла не я, а кто-то из родительского комитета? Реджина представляла. И очень хорошо. Слухи бы тут же разнеслись по всему городу. Госпожа мэр совратила несовершеннолетнюю сироту. Это был бы конец её карьеры и спокойной жизни. Кто-то бы непременно заявил в социальную службу. Эмму бы изъяли, а её могли бы и засудить за превышение власти над ребёнком. За совращение. Боже. — Боже, — повторяет Реджина вслух, хватаясь за голову. — Вот именно, — заключает Кэтрин. — Поклянись мне, что до сегодняшнего дня между вами ничего, кроме поцелуя в лагере, не было. — Конечно, нет, — снова возмущенно говорит Миллс, будто её обвинили в чем-то грязном. — Реджина, девочка никогда не знала ласки и тепла. Она запуталась, но ты… — Нолан снова повышает голос, но после обрывает саму себя. — Ты должна держаться рамок. Потому что это уже нездорово. — Я понимаю, — кивает Миллс. — Мне все ещё нужно в туалет, — говорит Кэтрин. — Но после мы ещё раз поговорим, хорошо? — Хорошо.

***

Миллс застает Эмму курящей рядом с машиной. — Ты же обещала бросить, — устало говорит Реджина. — Сегодня был сложный день, — нехотя оправдывается Эмма, делая последнюю затяжку и бросая окурок в сторону. — Что с Кэтрин? — Она никому не расскажет, если ты об этом, — Миллс открывает дверь машины и садится на место водителя, все так же нервно хмурясь. — Ну и хорошо, — заключает Эмма, садясь на свое сиденье и пристегиваясь. — Ничего хорошего, — срывается Реджина. — Ты хоть представляешь, чем это могло закончиться? — Но все же в порядке? — разводит руками Эмма. — На этот раз, — парирует Реджина, заводя мотор. Значит ли это, что будут другие разы? Что Джина не отрицает их возможности? — Мы будем осторожными, — Эмма успокаивающе кладет руку на плечо женщины. — Нет, — дергается Миллс. — Больше никаких подобных… Я больше не хочу. Больше ничего такого. — Боже, ты даже просто назвать это не можешь, — закатывает глаза Эмма. — Мы целовались. Снова. — Больше никаких поцелуев, — тут же отрезает Реджина. — Это может кончиться плохо для нас обеих. — Я знаю, — Эмма убирает руку. — Прекрасно понимаю это. И предлагаю лишь быть осторожными. — Нет, — ещё раз говорит Реджина. — Ты постоянно говоришь «нет», — морщась, как от зубной боли, Эмма отворачивается к окну. — А ты все время не слушаешься. — Да, но если бы я тебя слушала, — пожимает плечами девушка. — Разве была бы я сейчас здесь? — Эмма, ты опять меня не слышишь. Я понимаю, что ты чувствуешь ко мне симпатию. Но это совершенно не та симпатия, за которую ты её принимаешь. Я удочерила тебя. Мы много времени провели вместе, и тебе однажды показалось, что в этом есть нечто большее. Но, нет, Эмма. Я отношусь к тебе не так, как ты от меня хочешь. Ещё раз, меня не привлекают девушки. Я в два раза старше тебя. У меня сложная жизнь и много работы. И это не стоит тех проблем, которые могут быть. Понимаешь? Тебя отправят обратно в приют, а меня могут и посадить. Что тогда мы будем делать? Снова обмениваться письмами? Нет значит нет, Эмма. Ты должна прекратить вытворять подобные вещи. Это не должно входить у тебя в привычку. Они обе умолкают. Эмма думает о том, сколько раз Миллс её отталкивала. Сколько раз писала про нехватку времени? Сколько раз переводила тему? Сколько раз закрывалась? Убегала? Отстранялась? — Я люблю тебя, — в полной тишине произносит Эмма. — Я хочу сделать тебя счастливой. Хочу быть с тобой. Тебе лишь нужно сказать, что ты тоже этого хочешь. Сказать, что ты и только ты хочешь от меня. — Я хочу, чтобы ты закончила школу и поступила в Академию. — И все? — И все, — кивает Миллс. — Ты врешь, — спокойно произносит Эмма. — Ты тоже целовала меня. Тоже ко мне прижималась. — девушка тяжело вздыхает. — Ты просто трусиха, Реджина Миллс. И они снова молчат до самого дома, где так же молча расходятся по своим комнатам. Ночью потолок в комнате Реджины снова грозится упасть на неё. Ей снится, как проваливается пол, стоит ей ступить на него с кровати утром. Неприятное ощущение полёта вниз. Страшно. Дом разваливается, проседая фундаментом. Реджина резко просыпается, как от удара при падении. Чувствует, как холодный пот сделал кожу влажной и липкой. Она идёт умываться, обнаруживая, что свет в комнате Эммы все ещё горит. Три часа ночи, а ей завтра вставать в школу. Реджина осторожно стучится и входит. Девушка читает, лежа в неразобранной кровати. — Джина? Что-то случилось? — она с готовностью убирает книгу в сторону, обеспокоенно глядя на женщину. — Нет, — отмахивается та. — Просто приснился дурной сон. — Что-то про твоего бывшего мужа? — хмурится Эмма. — Нет, — качает головой Реджина. — Просто глупый кошмар. — Хочешь, чтобы я легла с тобой? — спрашивает Эмма, приподнимаясь с кровати. — Мне тоже не спится. — Только без… — Я поняла тебя, — перебивает девушка. — Просто полежу рядом, пока ты не уснешь. Хочешь? Реджина колеблется, стоя на пороге в ночной сорочке, босая и растрепанная. Наконец, она кивает, и они вместе идут в спальню. Эмма забирается под одеяло и жестом зовёт Реджину к себе. Та снова колеблется, но в итоге ложится на спину, укладывая голову на руку Эммы. Девушка обнимает её, укрывая одеялом. — Хочешь какую-нибудь историю на ночь? — улыбается Эмма, осторожно убирая тёмные пряди волос с любимого лица. — Давай только не про воровство, — кивает Реджина, стараясь расслабиться в объятиях приемной дочери. — Недавно прочла одну книгу, там парнишка поехал собирать гусениц, которые плетут шёлк, в Китай. У него дома осталась жена, а в Китае ему приглянулась жена хозяина хлопковых плантаций. Или он ей. В общем, они начали переписываться...