my whole world

В конце концов, Леонард думает, что пока не произошло ничего плохого: его повысили, Джоанне подарили щенка. Да, в их доме появился имперский солдат, но он ведь был пациентом — больше ничего. Кто знает, может, он так проявляет свою благодарность и им действительно нечего опасаться. В глубине души он лелеет надежду, что раз вензель “К” исчез с его двери — визит Джима был последним. Эта надежда рассеивается, когда Леонарду посреди дня звонит Джослин. Он поднимает трубку, злой, уставший; он только что зашивал после операции пациента, и точно не хочет слышать раздражающий звонкий голос своей жены. — Лен, — она снова забывает, как его это бесит, — он снова появился. — Кто? — Маккой зажимает коммуникатор между ухом и плечом, принципиально не переключая его на громкую связь. Чэпел ходит по ординаторской мимо него, навострив уши. — “К”. На двери. Ты знаешь, — Джослин прокашливается, сглатывает, делает голос тише, — они снова приходили, да? — Нет, никто не приходил, дорогая. Чэпел слышит, что он разговаривает с женой, и тут же отворачивается. Леонард знает — это работает безотказно. Джослин, похоже, тоже понимает, что их подслушивают. Она говорит: — Утром пришло письмо из Имперской школы. На твое имя. Я не стала открывать. И вешает трубку. Леонард кладет коммуникатор рядом с собой на стол, тщательно вытирает руки и снимает халат. В кабинет Кэрол Маркус он заходит без стука. Она поднимает голову — на лице ее абсолютно тупое выражение. У Кэрол сильные руки, она замечательна в рукопашном бою, но очень глупа; Маккой слышал, что она как-то сломала шею своему противнику. Он замирает на пороге, закрывает за собой дверь. Они с Кэрол вместе играли в детстве — совсем давно, когда никто из них еще не слышал даже слов “Империя” и “война”. — Леонард, — она приподнимает бровь, — чем обязана? Дальше повышать тебя уже некуда. — Мне нужен отгул, сегодня, это связано с моей дочерью, — он складывает руки на груди. — Ты уже снял халат, значит, я не могу тебе отказать, так? — она тихонько смеется, — хорошо, но если Чэпел прирежет кого-то в твое отсутствие, будешь отвечать сам. Леонард кивает и выходит за дверь. Он собирается в ординаторской, подумав, к фазеру на поясе берет еще один, совсем маленький, бросает Кристине ворчливое “постарайся никого не прикончить”. Солнце еще в зените, от рабочего дня прошло совсем немного; Леонард едет домой с открытыми окнами и вдыхает полной грудью — прохладный ветер с юга уносит сладковатый запах разложения с кладбища прочь, и их район — недалеко от больницы, не в самом гетто, — кажется почти цветущим и свежим. Он оставляет машину у дома и берется за фазер — привычка, которая много раз спасала ему жизнь. Джослин и Джоанна, конечно же, дома, с кухни доносятся их звонкие, громкие голоса. — Я дома, — он плотно запирает за собой дверь. Джоанна тут же проносится вихрем, почти сбивает его с ног; обнимает его за талию и оглушает радостным “папа!”. Леонард чувствует себя живым. Он обнимает дочь, треплет по волосам. Память тут же услужливо подкидывает картинку: светловолосый, в форме с иголочки Джим, улыбается и опускает ладонь на встрепанную макушку его дочери, говорит ей, что она выбрала отличное имя для пса. Его лай врывается в мысли Леонарда, тянется ниточкой от воспоминаний — к реальности. Он думает: из-за проклятого Джима у меня совсем едет крыша. Это невыносимо. — Держи, — Джослин выходит с кухни, на ней мягкое домашнее платье, и вся она сама — мягкая, податливая, дрожащая от беспокойства. Леонард думает, что она, наверное, хочет поддержки, что нужно обнять ее за плечи, прижать к себе, поцеловать во влажный висок. Вместо этого он берет из ее рук письмо в конверте с печатью Имперской школы и вскрывает его тут же, не размениваясь на переживания. “Уважаемый Леонард Горацио Маккой, Спешим уведомить вас, что ваша дочь, Джоанна Джослин Маккой, принята в Младшую Имперскую школу города Сан-Франциско Терранской Империи и может приступить к занятиям как только ей исполнится полных шесть лет от роду. Ввиду данных вашей семье привилегий ваша дочь освобождается как от испытания на выживание, так и от вступительных экзаменов. Спешим уверить вас, что ваша дочь будет в нашей школе в полной безопасности и каждый, кто посмеет хоть как-то навредить ей, будет немедленно исключен и наказан. С наилучшими пожеланиями, директор Кристофер Пайк.” Леонард перечитывает письмо трижды, пока до него окончательно не доходит. Его Джоанну взяли в школу без вступительных испытаний. Сам директор Пайк, печально известный Кристофер Пайк, подписался, что она будет в безопасности, а любой, кто тронет ее — будет наказан. (Наказание в Империи равняется смерти, только дурак не знает об этом.) — О каких привилегиях идет речь? — Джослин, наконец, подает голос, и Леонарду приходится поднять на нее глаза, — Лен, что ты не рассказываешь мне? Он хочет привычно возразить против сокращения своего имени, но может только открывать и закрывать рот — сказать ему действительно нечего. — Джос, я не знаю, — Леонард устало опускается на спинку кресла. Джоанна тут же подлезает ему под руку и устраивается рядом. Она воркует с Джеком и совсем не слушает их двоих, — знаю только, что я спас жизнь имперского офицера, и теперь он лезет в мою жизнь. Теперь, спустя столько времени, у Леонарда нет никаких сомнений в том, что и это, и его повышение — дело рук Джима. — Ты уверен, что это просто имперский офицер? — по лицу Джослин видно, что она бы с удовольствием прижалась к мужу с другого боку, что ей страшно, что она не знает, что делать. Он подавляет в себе желание отодвинуться чуть дальше, чтобы этого не произошло. — Я уверен в том, что я спас ему жизнь, и на нем была имперская форма. Больше — ни в чем. Ночью Леонарду не спится. Он вылезает из теплой постели, — Джослин шевелится, вздыхает, но не открывает глаз, — и идет по своему привычному маршруту во время бессонницы. Проверяет Джоанну, поправляет ее одеяло, выглядывает на крыльцо, а потом заходит на кухню. Пятно лунного света расползается на столе, Леонард тянется к шторам, чтобы задернуть их, и замирает: он не один. Он судорожно соображает: ближайшее оружие в полутора шагах от него, в первом ящике стола. Нужно быть достаточно быстрым, нужно не дать противнику преимущества… — Доктор Маккой? — из тени в углу кухни выходит невысокий паренек. У него кудрявые русые волосы, светлые глаза, и говорит он со странным акцентом — Леонард буквально слышит, как перекатывается у него на языке “р”, как проглатывается “к”. — Кто вы и что вам нужно? — Вы пойдете со мной, — говорит он вместо ответа. — На каком основании? Паренек улыбается. На вид ему не больше двадцати — он даже моложе Джима. (В том, что они связаны, Леонард не сомневается.) — Прошу вас, — он протягивает Маккою конверт из настоящей бумаги. Такой пользуются только высшие Имперские заведения — Школа, Высшая Академия, Совет и Сенат. Они держатся за старые терранские традиции, считая, что это показатель дисциплины и власти. Леонард смотрит недоверчиво, но берет конверт. Вскрывает его — лист бумаги внутри чуть теплый, как будто его только что запаковали и отнесли к Маккою прямо так, сразу из чужих рук. В самому верху Леонард видит вензель “К”, вписанный в герб Империи. — Кто бы сомневался, — поджимает губы, мрачно-уверенный в очередном дерьме, — что же он сам не пришел? — Джим занят, — мальчишка наклоняет голову, щурится, как будто пытается заметить в поведении Леонарда какие-то одном ему понятные знаки. — Занят, — повторяет тот. То, что Джим не пришел за ним сам — почти оскорбительно. “Привет, Леонард! Как видишь, твоя дочь теперь устроена, жену ждёт повышение, а твоей зарплаты после увольнения хватит на то, чтобы еще как минимум полгода жить без забот. Не переживай, я все устроил. Да, увольнения. И не надо смотреть на лист бумаги бешеным взглядом, я боюсь, что ты сожжешь его, не дочитав до конца. С завтрашнего утра ты работаешь на меня и живешь в моем доме. Как ты понял, отказ не принимается. И постарайся не сорваться на Чехова — вы оба нужны мне живыми. Джим.” Леонард перечитывает письмо трижды. Мальчишка его не торопит — видимо, понимает, что для осознания нужно время. — Вам не нужно собирать вещи, сэр, — он обращается к Маккою почтительным, мягким тоном, кивает, в ответ на недоумевающее лицо, — все необходимые вещи, в том числе предметы личной гигиены и одежду, вам предоставят. — У меня есть личные вещи, которые я хочу взять с собой, — Маккой вскидывает подбородок. Не то что бы у него на самом деле есть личные вещи: дневник он не ведет, семейные фотографии у них не в ходу, от родителей ему ничего не осталось, а брать с собой фотографию Джоанны он бы хотел, подозревая, что дочь увидит еще не скоро, но опасался. Мальчик — Чехов, кажется, — медленно кивает. — Хорошо, сэр, — гортанная “р” перекатывается у него на языке, когда он говорит, — вы можете собраться, у вас десять минут. Не нужно будить вашу семью, я надеюсь, вы понимаете это. Маккой кивает — да, он понимает. Он много что понимает — и то, что Джоанну и Джослин он может больше не увидеть, и то, что на новом месте его ждет только неизвестность и вихрастый светловолосый Джим; и то, что молодого Чехова Джим нанял в свои приближенные не просто так — значит, сопротивление бесполезно. — Тогда я оставлю им письмо, — упрямо говорит Леонард, пытаясь отвоевать себе хоть какое-то право голоса. В ответ на это мальчишка протягивает ему тщательно запакованный именной конверт: “для Джослин Маккой”, с имперским гербом и вензелем “К”. Черт возьми, вот же предусмотрительный ублюдок. — А Джоанна? — плечи Леонарда опускаются, и Чехов, кажется, замечает это. Он улыбается одним уголком рта и говорит: — Джим предвидел это. Хорошо, ее можете разбудить. Это не так просто: согласие Чехова стоит кинжала, приставленного к горлу спящей Джослин. Леонард морщится от осознания, что он переживает за жену гораздо меньше, чем должен; единственный, кто его волнует — Джоанна. Он осторожно трясет дочь за плечо и садится на краю ее кровати, когда та открывает глаза: — Привет, малышка. — Папа? — она просыпается мгновенно, даже не трет глаза, как они ее и учили, готовая защищаться или атаковать, — что случилось? Леонард с болью думает о том, что дети, которые тянутся к оружию маленькими хрупкими руками — проклятие всей Империи; что когда-нибудь они все восстанут против существующего порядка, и это восстание наверняка будет стоить им жизни. Он надеется, что его дочь окажется сильнее этого, что он сам — будет сильным. — Все хорошо, тише, — он накрывает ее руку своей, — Джо, я вынужден… — он делает глубокий вдох, — уйти работать в другое место. И пожить не дома какое-то время. Я ухожу прямо сейчас и хочу с тобой попрощаться. Джоанна следит за ним своими темными внимательными глазами; в полумраке спальни белки ее глаз кажутся почти голубыми, а щеки — белыми. — Я понимаю, — шепотом отвечает она, — будь осторожен. Леонард кивает и замирает: Джоанна гладит его по колкой от щетины щеке своей мягкой маленькой ладошкой. Она улыбается ему и добавляет: — Я ничего не скажу маме, если нужно. — Ты самый надежный хранитель моей тайны, — Маккой кивает, стараясь игнорировать нехороший узел, скручивающий его внутренности, — будь умницей, не говори ничего. Голос Чехова прерывает их: — Время. Леонард порывисто обнимает дочь и втягивает носом теплый, родной запах ее волос. — Будь умницей. Он встает и подтыкает одеяло Джоанны. По ее глазам видит — она больше не будет спать. С рассветом шаттл с имперским гербом пролетает над госпиталем Святого Луиса и исчезает в горах.