my whole world

Леонард Маккой никогда не был верующим; он не бывал в космосе, но знал, что никакого бога не существует — только пустота. Но когда из Сан-Франциско шаттл прибывает к своему месту назначения, Леонарду хочется перекреститься. Он выходит за Чеховым и прикладывает ладонь козырьком ко лбу; здесь, наверху, солнце светит так сильно, что весь мир вокруг кажется одним неразделимым желтым пятном. Со всех сторон подсвеченное солнечными лучами, матовое черное здание с развевающимся имперским флагом кажется наполненным изнутри темнотой — оно не пропускает свет, поглощая его, как черная дыра. На дверях Леонард видит огромный герб с вензелем “К” в середине; он поджимает губы, вспоминая слова Джима о том, что он не простой имперский офицер. Кто же, черт возьми, тогда он такой? Чехов подталкивает Леонарда в лопатки и тот вздрагивает: — Вперед, доктор Маккой. То, что ему указывает, что делать, какой-то мальчишка — теперь, при ярком свете он видит, что Чехову едва ли исполнилось восемнадцать, — невероятно оскорбительно. Маккой закусывает язык и идет вперед, ступая по светлому, прохладному камню. Он все еще одет в домашние брюки и футболку, шнурок на его кедах развязан, и Чехов едва заметно закатывает глаза, когда Леонард нагибается, чтобы его завязать. Он подставляет спину — видимо, думая, что терять уже нечего, но ничего плохого, на удивление, не происходит. Леонард еще не догадывается, что худшее ждет его впереди. Он идет к огромному мраморному крыльцу; мягкие подошвы опасно скользят, и Чехов как бы невзначай замечает: — Вам нужно переодеться, сэр. Маккой ворчит в ответ: еще бы, нужно. Он в домашней одежде, и более беззащитным он себя чувствовал только тогда, когда в больнице ему на руки положили шевелящийся кулек с новорожденной Джоанной. Чехов поджимает губы в ответ на ворчание, но ничего не говорит — Леонард делает вывод, что он невероятно хорошо воспитан. Здесь, в горах, дальше от зловоний гетто и сгнивших сладких персиков, запахами которых наполнен город, дышится легче даже внутри здания. Леонард выдыхает, когда солнце перестает бить в глаза, и его окружает полумрак коридоров: голубые с золотом стены, высокие потолки, вензель “К”, золотом вписанный в черный имперский герб. — Чехов, — все-таки решается Леонард, — что значит “К”? Мальчишка вопреки всему ему нравится. Чехов собранный, неулыбчивый, но не злобный; он смотрит через плечо и мягко замечает: — Меня зовут Павел. Леонард хмыкает, думает — русский. Ничего себе. Говорят, они непревзойденные убийцы. Пока он думает, Чехов подводит его к двери и прикладывает ладонь к сенсорному замку. Дверь открывается абсолютно беззвучно. — Здесь вы можете переодеться. В шкафу одежда, все предметы личной гигиены в ванной комнате, — он делает паузу, дожидаясь кивка Леонарда, а затем добавляет, — “К” — первая буква фамилии хозяина. — Хозяина этого дома? — уточняет Маккой. Интонация, с которой Павел произносит эти слова, ему не нравится. Тревожный звоночек срабатывает как всегда вовремя; Чехов снова улыбается одним уголком губ и отвечает Маккою звонко и веско: — Хозяина. Леонард медленно обходит комнату, по периметру, запихнув руки в карманы домашних штанов. Ему здесь не очень нравится, и Маккой думает, что не из-за интерьера, а из-за отсутствия возможностей. У них всех, на этой сраной планете, вечное отсутствие возможностей, у кого-то чуть больше, у кого-то чуть меньше, но у него самого сейчас — абсолютное. Он растерянно открывает дверцы шкафа и касается руками (пальцами, ладонями, запястьями) одежды. Теперь — своей. Леонард даже не идет к окнам, чтобы проверить, чтобы попытаться вылезти, не пробует толкнуть дверь: перед его взглядом его крошечная, улыбчивая Джоанна, теплая, худенькая и пахнущая домом. Леонард Маккой знает, что дочерью отступника, бунтаря и предателя Империи она не выживет. Когда он снимает белоснежную врачебную форму с вышитыми на ней вензелями Империи с плечиков, Леонарда вдруг подбрасывает адреналином, большую часть времени он чувствует себя, как под седативными, но сейчас он весь встряхивается, сжимает ткань в пальцах, с силой бьет ногой по шкафу, полубегом наматывает несколько кругов по комнате, тяжело останавливается, выдыхая. Маккой не очень долго умывается, неторопливо застегивает все пуговицы, и цвет такой яркий, чистый, что хочется зажмуриться и страшно обморозить пальцы. Леонард долго смотрит на себя в зеркале, и он вписывается в это мрачное здание моментально, как будто и всегда тут был. Он смотрит на себя, и обещает себе — разобраться, понять границы своих полномочий, и обернуть ситуацию, как и каждый порядочный подданный Империи, себе на пользу. Проблема в том, что у Маккоя — горячее, вспыльчивое южное сердце. Джим приходит за ним спустя полтора часа — время достаточное, чтобы Леонард перегорел не планом даже, а самой идеей побега. В конце концов, может, Джим просто привез его поработать? Может, ему действительно нужен врач? Черт знает этого мальчишку, вдруг он неизлечимо болен? В Империи, конечно, научились справляться с большинством болезней, но вот именно — с большинством. Большинство — много, нe все до последнего; Леонард знает, цифры ему не врут. Он встает с дивана и неловко одергивает форму: та успела слегка осесть по его фигуре, и не топорщится больше накрахмаленными углами. — Леонард, — Джим окидывает его с головы до ног внимательным, непроницаемым взглядом. Глаза у него голубее, чем небо за окном. Леонард непривычно прямой — напряженный. Он смотрит Джиму между глаз (туда, куда бы он целился, будь у него возможность), чтобы случайно не вляпаться в ярко-голубой по самые уши. Джим кажется чокнутым, безобидным и самым опасным во всей Империи — одновременно. Хотя, возможно, это из-за расшатанных нервов, из-за постоянного умственного напряжения, бессонницы; из-за невидимого присутствии Джима в каждом его вдохе — из-за всего сразу. Маккой сначала пытается почувствовать свое сердце, потом выдыхает: — Кто ты, черт возьми? Больше он ни о чем не думает. Знать ответ на этот вопрос — важно, жизненно важно, потому что именно перед Леонардом сейчас — тот, кто дергает за ниточки всех в этом здании. Джим заливисто, хрипловато смеется. Он проходит мимо Маккоя, едва не задевая того плечом — от него пахнет свежестью, кисловатыми зелеными яблоками. Он раздвигает шторы, впуская в полутемную комнату солнце, и оборачивается всем телом, замирает, подсвеченный из-за спины. — А ты мастер эффектного появления, — ворчит себе под нос Леонард. — Ты помнишь, — Джим вдруг оказывается рядом с ним и укладывает свою теплую тяжелую ладонь ему на плечо, — когда ты зашивал мою рану, ты видел кости? Леонард смаргивает, потому что Джим оказывается слишком близко, одним властным движением вторгаясь в его личную зону, нарушая все существующие правила общения с Леонардом Маккоем: не подходи близко, не трогай, на заданные вопросы — отвечай. Маккой часто помнит раны, которые зашивал, не всегда — человеческие лица, но раны — помнит. — Довольно трогательно, что тебя волнует, видел ли я твои кости, — кисло замечает, косится то на чужую тяжелую руку, то на кончик носа, — если тебе важно знать, настолько ли они великолепны, как все остальное, то это точно не ко мне. Но я видел. Он нехотя признает, что есть что-то, что их связывает; что-то в его мыслях и памяти, что Джим оставил. Тот смотрит с сияющей улыбкой, так не свойственной жителям Империи, и Леонарду кажется, что она ее свет отражается от его белоснежной формы оставляет белые пятна на стенах и на полу. — Трогательно то, что ты считаешь меня великолепным, — доверительно произносит Джим ему на ухо. Он отстраняется — так, что Леонард снова может хотя бы свободно дышать, — и говорит: — Кости белые, как твоя форма. Твердые, крепкие и надежные. У Маккоя складывается вдруг ощущение, что в голове Джима — такие логические связи, ассоциации и картинки, что словами не объяснить. Он думает: мальчишка точно сумасшедший. — Ты хороший врач, Леонард, — Джим говорит это ему уже второй раз, — а мне нужны хорошие врачи. Он поджимает губы, смотрит над плечом, мимо; потом вдруг ерошит свои волосы пятерней и добавляет почти виновато: — Прости, таковы порядки. После этой фразы — вот именно после этой фразы Леонард и чует дерьмо. Даже нет, не так: Дерьмо с большой буквы. Он мечется по комнате взглядом: два запертых высоких окна, дверь в ванную комнату, шкаф, дверь наружу, у которой стоит Джим в сине-золотой форме. Со всех сторон на него смотрят вензели “К”, тщательно прорисованные золотой краской. — О чем ты? Может быть ты все-таки расскажешь, где я? Леонарду хочется напомнить, что он — спас Джима, что он вытащил его вот этими самыми руками, что он не заслуживает смерти, или чего-то, что может оказаться даже хуже, чем смерть. — Видишь ли, — голос Джима резко становится холодным, в нем чувствуются металлические нотки, — принадлежность к моему Дому, как и к другим Домам Империи, дает некоторые привилегии. Ты уже понял, что у твоей жены будут деньги и работа, а твоя дочь пойдет в школу и будет там в безопасности. — Будет? — быстро переспрашивает Маккой. — Да, будет. Джим совершенно серьезно кивает: так, будто действительно понимает, насколько важно его пленнику знать, что там, в Сан-Франциско, его семья будет в безопасности. — А ты, — он окидывает Леонарда таким взглядом, что у того пробегает по спине холодок, — будешь работать на меня. Будешь начальником моей медицинской службы, главным врачом, который будет лечить моих людей. Он делает паузу. — Но есть некоторые… порядки, которые мы не можем нарушать, — Джим протягивает ему руку, — пойдем. Все время, пока Маккой идет по мягкому ковру, который скрадывает шаги, наполняя коридор тишиной, он думает о том, что начальник медицинской службы — это сравнительно безопасно; что можно считать все произошедшее — принудительным местом работы. В конце концов, могло быть и хуже (действительно могло), а здесь он не по счастливой случайности даже, а благодаря своему собственному таланту и умениям. Он спас жизнь Джиму — тот признал, что он, Леонард, “хороший врач”, и, подобно настоящему Имперцу, забрал “хорошее” в свое личное пользование. На этом моменте в мыслях Леонарда что-то наебнулось, он вспомнил, с какой интонацией Чехов говорил, что Джим их хозяин; от чувства тревоги вдруг скрутило живот, но Леонард даже не успел за него схватиться — сильные ладони Джима подтолкнули его сначала по лестнице вниз — в подвал, а потом сразу — в одну из комнат. Леонард не очень хорошо разбирается в этих придворных имперских обычаях, в нем, в самих его костях, просто есть древняя человеческая память, знание, которым обладали предки. Хозяин — это рабство. Раб — это клеймо. Клеймо — это больно и унизительно. Маккой пытается взять себя в руки, но, когда его заводят в комнату, когда он видит, как незнакомый ему человек в имперской форме неторопливо разогревает фазером клеймо (то самое, изящные завитки Империи и властная буква "К"), он дуреет. — Сукин ты сын, я спас тебе жизнь, — Леонард едва слышно шипит, дергается всем телом, но у Джима сильные руки, а он — всего лишь врач. Маккою кажется, что он задыхается, когда его сваливают одним движением на пол, заставляя встать на колени, заламываю руки за спину. Он все пытается поймать свое быстрое дыхание, плотно сжимает губы, мучительно пытаясь не допустить эмоций. Нет никаких церемоний, никакой музыки или чтения приветственных речей. Леонард Маккой, согласен ли ты... Просто железо быстро раскаляется, и офицер подходит ближе, наставляя клеймо на длинной рукояти на Маккоя. Леонард сглатывает, снова с силой дергается, и у него дрожат пальцы. Он вдруг чувствует, как Джим вкладывает свою руку — в его и мягко сжимает. — Таковы правила, — спокойно объясняет. Леонард напрягается, волосы моментально липнут ко лбу, его то кидает в холод, то в жар, он тяжело дышит, и это, сука, зверски больно. Как настоящий герой, жертва обстоятельств, он должен молчать, но он орет и дергается из рук. Пахнет отвратительно, но у Джима очень приятная прохладная ладонь, которую Маккой сжимает со всей силы. Леонард судорожно сжимает зубы, когда его отпускают, валится на плиты пола, обессиленно выдыхая. Он вдруг понимает, что все это время Джим удерживал его голову свободной рукой, следя за тем, чтобы волосы не попали под железо. Маккою хочется сказать еще раз, что он сукин сын, но вместо этого он сдавленно хрипит, содрогаясь всем телом. Леонарду больно, и он совсем не герой.