my whole world

Он просыпается в огромной мягкой кровати, одетый в светло-голубую пижаму. Солнце из приоткрытых штор, едва-едва добравшееся до него, растекается по полу светлым пятном. Маккой моргает несколько раз, пытаясь понять, почему перед ним не серые потолки Сан-Франциско и даже не паутина на потолке в его старой комнате в Джорджии; он медленно привстает на локте, ерошит волосы и натыкается пальцами на повязку на шее. Реальность мигом встает на свои места: Леонард вспоминает, как Джим поднимает его с колен, дает своим плечом точку опоры, как он ведет его до комнаты. Как говорит: ты умница, Леонард. Ты справился. Леонард зло сжимает зубы, но шея тут же отдается болью. Он долго просто лежит, смотрит то на пятна света, то в окно. Ткань пижамы под его пальцами кажется очень дорогой, но он не обманывается: он теперь собственность. Леонард Маккой — собственность. Все тщательно спрятанные мечты о побеге на край галактики, подальше от сердца Империи, разбиваются. Он теперь никуда не уйдет, никуда не денется, и клеймо под повязкой жжет не шею, а где-то в сердце, надрывно и тоскливо. Маккой отстраненно думает: хорошо, что нет температуры. Ему кажется, что нет температуры, потому что окружающие предметы не кажутся холодными. Леонард медленно садится на кровати, очень усталый и очень разбитый. Злость была вчера, сейчас он чувствует только унижение и апатию. Он бесцельно бродит по комнате, умывается, находит в ванной аптечку и педантично осматривает клеймо. Заживает неплохо, кажется, его накачали первосортными медикаментами, которые обычно им никогда не доставались. Бинтует снова. Леонард приглаживает влажной рукой волосы, но не видит, что на затылке они привычно топорщатся хохолком. Одевается в свою форму, она не та же, что вчера, потому что ту он перепачкал, когда елозил коленями по полу, и когда обожженная шея прижималась к воротнику. Маккой смотрит в зеркало, хмурится, и думает о Джоанне. Ради Джоанны можно и потерпеть. “Да, — решает он, разглаживая ладонями форму на груди. — Можно и потерпеть. Включи мозги, Леонард, и не выключай”. Он не уверен, можно ли ему выходить за дверь, но дверь открывается сама — сразу же, как только он выходит из ванной. На пороге его комнаты стоит девчонка с подносом в руках. Для официантки или обслуживающего персонала она выглядит слишком странно: одета в темные брюки, высокие тяжелые ботинки и черную куртку с золотым имперским знаком и вензелем “М” внутри. Волосы и кожа — белые, как форма Леонарда. Как кости. Вокруг глаз, на щеках — черные полосы, как будто бы ритуальные или защитные; таких Леонард никогда не видел. — Джейла принести завтрак, — объявляет она и бросает поднос на прикроватную тумбочку. Тарелки с тостами и кружка кофе возмущенно звенят в ответ на такое зверское обращение, и Леонард думает — да уж, она точно не из прислуги. Он приглядывается к ней с опасением, но не отступает, а потом и вовсе расслабляется, потому что на шее у Джейлы — посветлевшее клеймо. Едва заметное на такой белой коже (видимо, регенерация тканей у ее расы выше, чем человеческая, отмечает Леонард), но все же оно есть. — Благодарю? — Маккой приподнимает бровь. Ему хочется игнорировать все, что дают ему Джим и этот дом; но в животе урчит и он все-таки принимается за еду. Джейла посматривает на него искоса, как дикое животное, кажется, даже принюхивается, а потом садится на край его постели и складывает руки на груди. — Как звать? — Меня? — Леонард давится тостом от такой наглости. — Тебя, — Джейла смотрит на него почти снисходительно, — ты, наверное, думать, что ты здесь — большая новость? Она коверкает слова, неправильно склоняет их и хрипло, раскатисто смеется. В ней чувствуется энергия, не такая, как в Джиме, другая — неуемная и дикая. Маккой дожевывает тост и проглатывает его так яростно, что дергается кадык. — Нет, я так не думаю, — передразнивать ее он не рискует, хоть и отвечает несколько грубовато, — так я не новость? Она хмыкает: — Новость. Но я все равно не знать, как к тебе обращаться. — Леонард, — бурчит тот в ответ, — ты Джейла? Джейла кивает. Знакомство, конечно, выходит так себе, но сытому Макокою воспринимать этот мир немного легче. Джейла дожидается, пока он допивает свой кофе: она сидит, сосредоточенно болтая ногой, рассматривает все вокруг без тени стеснения. Леонард подмечает, что под имперской формой у нее сильное, гибкое тело, и что она, наверное, хороший боец. — Ты закончить? — Я не успел кружку отставить, — ворчит Леонард. Он прижимает ладонь к ноющему клейму и медленно выдыхает через нос, чтобы успокоить снова взметнувшийся гнев на Джима. Хорошо, что тот опять прислал вместо себя кого-то еще — возможно, Леонард выговорил бы ему все, что он думает, и испортил бы себе жизнь еще сильнее. (Хотя, думает он, куда уж сильнее.) Джейла нетерпеливо перекатывается с носка на пятку и обратно и молча на него смотрит — Маккою просто приходится смириться. Они выходят в коридор вдвоем; Леонард краем глаза пытается изучить положение комнат, найти хоть какие-нибудь ориентиры, рассмотреть свой замок. Он косит глаза, пока Джейла не вздыхает и не разворачивает его лицо к себе за подбородок — это тоже довольно унизительно, но пальцы у нее цепкие, и а голос твердый, поэтому Маккой заставляет себя прислушаться. — Ты не сможешь сбежать, — Джейла поджимает губы и отпускает его, — не старайся. Джеймс Ти позаботился об этом. Они стоят в середине пустого коридора, с потрескивающими неоновыми лампами над головой. Эти лампы — слишком белые, они явно были здесь раньше, чем появился дорогой блестящий паркет и картины на стенах. Маккой выдыхает, реальность сейчас почти добивает его, и он цепляется за новое имя, просто чтобы хоть как-то отвлечься: — Джеймс Ти? Джейла расплывается в улыбке. — Да, Джеймс Ти. Хозяин. — Джим? — догадывается наконец Леонард. Он мысленно перекатывает новое имя на языке и приходит к выводу, что короткое веское “Джим” хозяину дома (и его хозяину тоже, черт возьми, он снова забыл об этом) подходит больше. — Да, Джим, — Джейла морщится, как будто ей не нравится это имя, и разворачивается к Маккою спиной. Он может вырубить ее одним движением, но вместо этого он просто утыкается взглядом в ее поблекшее клеймо на шее. — Буква дома Джима — “К”? — Да. В этом доме главный Джеймс Ти. Но мой дом — был не здесь. Леонард нагоняет Джейлу и пытается идти с ней в ногу. Он должен узнать столько полезной информации, сколько сможет. — А где был твой дом? Джейла накрывает свое клеймо двумя пальцами почти с нежностью. Глаза ее теплеют, она вскидывает их — темные, чужие, совсем не терранские, — на Леонарда и вздыхает. — Хорошо, я рассказать. Они доходят до конца коридора и Джейла нажимает на кнопку лифта. Веско говорит: — Запоминай. Медотсек — кнопка семнадцать. Твоя комната — кнопка двадцать четыре. — Семнадцать и двадцать четыре, — кивает Маккой. Двери лифта закрываются и он мягко трогается наверх. — Ты в доме Джеймса Ти, он твой хозяин, — начинает говорить Джейла, — я была в доме Монтгомери Скотти. Это имя Леонарду смутно знакомо. Не Скотти, нет — с фамилией Монтгомери в Сан-Франциско знали другого человека. Его звали “Шотландский мясник”, за то, что он вырезал как-то половину квартала, в котором жили повстанцы. Отец Джослин рассказывал Леонарду, что Мясник был главой дома Монтгомери, и он был абсолютно неуправляем; за это его Дом был наказан и со временем просто перестал существовать. На самом деле — Маккой никогда не вникал, что за Дома существуют в Империи. Для него Империя была одним большим целым существом. Враждебным, темным, от уничтожить которое нельзя, но можно попробовать хотя бы спрятаться. — Тогда почему ты здесь? Леонард выходит вслед за Джейлой в коридор на другом этаже. Здесь — стены другого цвета, нет никаких ковров и картин; Джейла останавливается, складывает руки на груди и говорит Леонарду очень и очень возмущенно: — Я здесь, потому что Джеймс Ти очень добр. — Хорошо, — осторожно кивает Леонард в ответ, — может быть, ты все-таки расскажешь? — Я быть пленницей на Терре, — Джейла поджимает губы, смотрит на Леонарда испытующе, словно думает, достоин ли он рассказа. Видимо, лицо его все-таки внушает некоторое доверие, потому что она продолжает, — Монтгомери-старший выкупить меня у работорговцев в Шотландии и привезти сюда совсем маленькой. Два, три года. Он говорить, что белое — к счастью в доме. Мы со Скотти расти вместе. Потом Скотти делать меня своей. Леонард предпочел бы не знать, что именно она имеет в виду, но Джейла добавляет: — Мы спать вместе, мы любить друг друга. Скотти — хороший любовник и верный друг. Я счастлива, что он — мой хозяин. Чтобы не поморщиться от таких подробностей, Маккою приходится сделать над собой усилие. Он кивает: — А здесь вы оказались после того, как дом Монтгомери пал? — Нас должны были убить, — Джейла пожимает плечом и шагает в сторону одной из дверей, — но Джеймс Ти и Скотти — дружить, поэтому он забрал нас сюда. Никто не знает, что мы здесь. Джеймс Ти — хороший человек. На этой фразе она обвиняюще тычет пальцем в грудь Маккоя (так, что ее палец сливается с его белой формой) и сдвигает брови. — Эй, — он хмурится, — за что? — Ты думать, что клеймо — это плохо, Леонард. Но это не так. Клеймо, — говорит она, — это защита. За дверью — медотсек, его владения. Джейла обещает: врачи другие прийти потом; Леонард идет рядом с ней, бок о бок, заглядывает в пока пустые, идеально чистые палаты, и его белоснежная форма заставляет вытягиваться случайных медсестер по струнке. Они смотрят, любопытные и внимательные, и Маккой понимает, что ему придется взять всю эту свору в кулак и поставить на место. Он делает себе в мозгу пометку об этом, не сейчас, а когда приступит к работе, и вспоминает, как держал Джоанну на руках в ее маленькой спальне, держал ее горячую ручку — в своей широкой ладони, и чувствовал себя абсолютно беспомощным. Маккой выхаживал дочь, как выхаживали несколько сотен лет назад, сбивая температуру прохладной водой, а не современными лекарствами. Он прикладывает ладонь к сенсорной панели управления, и, к своему удивлению, проходит идентификацию. — Температуру на двадцать два градуса, освещенность в палатах на шестьдесят три процента, в хирургических на восемьдесят пять, на шестьдесят восемь — в личных кабинетах, — это знак принадлежности помещения — ему. Его собственные настройки. Джейла хмыкает за его плечом, и в ее голосе Леонард слышит одобрение: — А ты наглый, — он польщенно дергает плечом, и вызывает на панель информацию о медицинском отсеке. Он лично проверит здесь каждый угол, положение каждого инструмента, наличие всех лекарств, по привычке: в их больнице, в Cвятом Луисе, иногда подворовывали. Леонард думает, что здесь очень сложно умереть. Здесь надо действительно постараться, чтобы умереть. Он смотрит на свои ладони, и думает, что в гетто умирают очень часто. — Там, откуда я, часто не хватает даже антибиотиков, — он сам не знает, почему говорит это вслух, но говорит. Джейла смотрит на его белоснежную спину и руки у панели. Маккой слышит, как она двигается. — Мой отец умереть так — не было лекарств. Это было до, — он поворачивается, и видит, как Джейла накрывает ладонью клеймо. Они смотрят друг на друга, и Леонарду вдруг кажется, что они подружатся, насколько можно подружиться в Империи. Госпиталь оснащен всем, не только больничным оборудованием, но и небольшой лабораторией. Как бы Маккой не был зол на сложившуюся ситуацию, у него загораются глаза. Он только слышал о том, что в центре Империи самые лучшие врачи имеют возможность проводить синтез вирусов (с целью их изучения или применения), что ведутся исследования возможности регенерации тканей или синтетического повышения иммунитета. Леонард думает, что у него есть возможность получить к этому доступ. Он смаргивает, и проверяет медицинскую электронную библиотеку, бесцеремонно отправляя пару книг на свое рабочее место. Ему сейчас остро не хватает личного компьютера. Здесь Леонарду нравится больше, чем в своей комнате. Здесь можно заняться делом, а там — только метаться, как в клетке, или безразлично смотреть на солнечные пятна на полу. Леонард думает: если бы все это было у меня дома, дети бы никогда больше не умирали. Вслух он говорит только: — Кристина Чэпел — ты знаешь ее? У нее была такая же метка, как у тебя. Джейла задумывается на секунду, а потом кивает: — Да, Кристина работать на медицинском этаже с доктором М’Бенгой. Она — не хотела оставаться у Джеймса Ти, поэтому он ее отпустил. Надежда повисает над Леонардом во мгновение ока: значит, он из тех, кто может отпустить. Значит, еще не все потеряно. Может быть, и ему удастся просто спасти Джиму жизнь еще разок — и тот наиграется? — Почему метка Кристины на спине, а не на шее? Джейла вдруг весело улыбается: — Персонал метят там, где нельзя заметить. — Тогда, — Леонард напрягается, — кого метят так, чтобы было видно? — Тех, кем хозяин не хочет делиться, — Джейла опирается ладонью об одну из свободных кушеток, смотрит на него заинтересованно, с лукавой улыбкой. Для нее происходящее очевидно, для Леонарда — совсем нет. Он сглатывает. — Делиться? — Скотти убил в Сан-Франциско одного бармена, который пробовать ко мне подкатить, — Джейла самодовольно ухмыляется, а у Леонарда сердце падает куда-то в желудок. — Мое клеймо на шее, — зачем-то говорит он. Пока на клейме повязка — он в безопасности. А потом? Джейла кивает: — Я знаю. Пошли, доктор Леонард. У тебя много работы.