my whole world

Больше всего, Леонард не может привыкнуть к тому, что никто ничего не крадет. Он приходит с утра в медотсек, прислушивается к ровному гудению очистительной системы, и все инструменты и препараты находятся в идеальном порядке. Он долго удивляется, но потом случайно слышит историю, как за кражу врачу отрубили пальцы, и успокаивается. Он привыкает к коллективу. Не балует их, берет за горло сразу и требовательно, четко указывая на иерархию. Леонард спрашивает их, как со своих солдат, но никогда не позволяет себе лишнего, не позволяет себе срывать на них свое собственное настроение, не позволяет себе не учитывать их личные заслуги. Маккой делает из них особую касту в этом здании, такую же неприкосновенную, как и он сам — благодаря клейму на шее. К ним приходят солдаты — к младшим врачам, офицеры — к хорошим специалистам. Когда приходит Чехов, Леонард берется обрабатывать его рану сам. Он долго, кропотливо накладывает швы на ногу, низко наклоняется, так что мальчишка за шиворотом может увидеть потемневшее клеймо. А когда наконец выпрямляется, поморщившись на уставшую спину — видит в проеме двери Джима. Он молчит, молчит и Леонард: Джим уходит, не объяснившись. У него внимательный взгляд, и он сам в лучах солнца, проникающего в окна, невозможно яркий, почти весь — из золота. Джейла часто заходит к нему, шумная, своенравная, но никогда ничего не трогает, подчеркивая так свое уважение к чужой профессии. Иногда они сидят на одной больничной кушетке и молча обедают. Иногда она рассказывает про себя. Иногда — про Скотти. Никогда — про Джима. Боунс говорит ей: у меня там осталась дочь. Джоанна. Ее зовут Джоанна. Она большая умница. Один раз они вместе пьют, и Джейла с силой хлопает его по спине, выбивая дыхание, спрашивает, пьяная: Леонард рассказать про свой семья. И Леонард, такой же пьяный, рассказывает: про собаку, про то, как утром на кухне пахнет кофе, про то, как он никогда не любил жену, но и про то, какая она всегда была теплая на ощупь, иногда — даже очень горячая. Рассказывает, как на руках выхаживал дочь, не спал, все боялся проморгать ее, молчаливую, спокойную. Рассказывает, как по весне начинают пахнуть сады, когда ветер не дует со стороны свалки. — У меня знак был на доме, знаешь, такой красный крест. Медицинская служба. Нас всех обязывали эти знаки рисовать, чтобы солдаты знали, куда идти, если что. — И он приходить к тебе, да? В тот день он видит Скотти первый раз в жизни. Он приходит, внимательный и напряженный, и смотрит на расстояние между Джейлой и Леонардом. А они смотрят на него оба с одним и тем же видом: не тупи, хорошо? Нам это уж точно не нужно. И Скотти тут же успокаивается, расправляет плечи, хохочет, принюхивается к содержимому их бутылок, выпивает с ними по три круга: за знакомство, за виски, за врачей. За Империю они, конечно, не пьют. Потом он требовательно уводит Джейлу за собой, и Леонарду вдруг кажется, что, когда за Скотти закрывается дверь, он видит там, в коридоре, напряженный взгляд Джима. С другой стороны, он страшно пьян, чтобы быть в этом уверенным. Еще его допускают до исследований. У Леонарда аж сердце сбивается, когда он находит в своей электронной почте письмо со списками работ разной степени секретности и прямым разрешением на использование лаборатории. Маккой принимается за новую работу с жадностью, возвращаясь в свою комнату только на сон и душ; иногда выходя на открытые балконы, чтобы наполнить мозг кислородом. Между опытами по синтезированию тканей, он педантично составляет меню для общей столовой, совершенно раздраженный несбалансированным питанием. И страшно удивляется, когда на следующий день повара следуют его рекомендациям. Он постепенно втягивается, и за все это время они не говорят с Джимом друг другу ни одного слова. Он чувствует свою полную неприкосновенность для всех, кроме самого Кирка. Имперцы уступают ему дорогу, то ли благодаря его белоснежной форме и новой репутации медотсека, то ли из-за метки на шее (скорее всего — из-за всего сразу). Иногда Леонарду не хватает свободы. Джорджия снится ему, прекрасная, цветущая, жаркая. И Джоанна бежит к нему, распахнув руки и смеясь. Без Джоанны — сложно дышать, но Боунс дышит, ради нее и ради нового дела. После таких снов он просыпается разбитым, в работу втягивается медленнее; после таких снов огромное черное здание Имперских покоев нависает над ним еще сильнее, коридоры личных покоев кажутся совсем пыльными и пустыми, медотсек — и вовсе неживым. Джим приходит к нему, конечно, именно в такой день. Леонард раздражен; он отправляет младшего офицера с простреленным запястьем к одной из своих медсестер, вытирает руки и стягивает перчатки. Разворачивается всем телом, когда слышит негромкий смешок. Джим стоит перед ним — свежий, улыбчивый, с едва заметным румянцем. Кажется, за прошедшее время у него отросли волосы, он стал чуточку выше; Леонард понимает, что это — обман зрения, но ему все равно не по себе. — Как тебе новое место? — он опирается о кушетку ладонью, бедром, вскидывает заинтересованный взгляд. — Неплохо, — бурчит Леонард, — учитывая то, что выбора у меня не было. Джим не отвечает на явный вызов. Он спокойно улыбается, осматривает медотсек беглым взглядом и удовлетворенно кивает. — Я доволен результатом. С тобой здесь все стало живым. Мне нравится, — он кидает взгляд на дальний угол, в котором медсестра быстро заносит в таблицу информацию о новых поступивших, — что они слушают тебя. Значит, я в тебе не ошибся. Он возвращает взгляд к Леонарду и отворачивается. Явно собирается уходить. И тут Маккоя просто взрывает: — И это все? Все, что ты мне можешь сказать? Ты притащил меня сюда, потому что я тебе помог, и скажи мне — это твоя благодарность? Работа здесь? Или это наказание? А на шее у меня — тоже наказание? Джим выслушивает его с непроницаемым лицом, а потом вдруг улыбается. Так, что Леонарда — коротит, и он позволяет себе не реагировать, когда теплая, чуть шершавая ладонь его хозяина, — хозяина, — ложится на его щеку. — Боунс, — мягко говорит он. Маккой моргает, не понимая, и Джим улыбается еще шире, — я придумал тебе прозвище. Боунс. Крепкий, как кости. Ты видел мои кости, приятель. Леонард молчит. Он смотрит на Джима — глаза в глаза, — с приоткрытым ртом, и боится вдохнуть. Они стоят близко, почти соприкасаясь животами, от этого тугой ком волнения оседает в желудке. Это, конечно, от страха, Леонард точно знает это. Джим опасен, непредсказуем — да этот тип просто больной. Он очерчивает смуглые скулы Маккоя; еще две секунды, не больше, а потом его ладонь сползает дальше, и пальцы упираются в клеймо. Леонард дергается — это тут же гасит улыбку Джима, — и снова замирает. Ему кажется, он сейчас получит ножом в живот, не меньше. — Мне жаль, — говорит, наконец, Джим. — Почему “К”? — невпопад спрашивает его Маккой. Ему кажется, что если ничего не сказать — между ним и Джимом образуется сверхновая, таким тягучим и горячим вдруг становится вокруг воздух. — Моя фамилия — Кирк, — Джим произносит это так, как будто его фамилия — сама по себе клеймо. Он кивает Леонарду и выходит за дверь. Вечером Леонард задерживается допоздна. Ищет на рабочем компьютере информацию, печатает запрос одной рукой, вторую — прижимает к горящей щеке. Прикосновение не уходит из его мыслей, из его памяти; клеймо тоже жжет, стоит Леонарду отвлечься. Он вчитывается в строки на экране и все больше и больше бледнеет. “Джордж Кирк — офицер Имперского Звездного флота, герой Первой завоевательной миссии. Погиб после крушения корабля “Терра-Кельвин” недалеко от Ромулуса. Был первым офицером, который пожертвовал своей жизнью ради Империи добровольно.” Значит, Кирк — действительно клеймо, — думает Леонард. Быть сыном героя в Империи — навсегда отрезать себя от обычного народа; навсегда заслужить недоверие других знатных семей. Выжить, добиться такого влияния, какое у него есть сейчас — Джим действительно очень силен. Леонард хмыкает почти с восхищением; его вдруг отпускает. Он тщательно удаляет все поисковые запросы, выключает компьютер и уходит из медотсека. Больше Джим не приходит, и Леонард раздражается сам на себя, что замечает это. В конце концов они сталкиваются в столовой, когда Маккой сидит один и уныло жует салатный лист — его собственные наставления по поводу сбалансированного меню выходят ему же боком. — Боунс, — раздается над ухом радостный голос, и желудок Леонарда тут же делает кульбит. Аппетит пропадает — не от присутствия Джима, а от того, какую реакцию оно вызывает; Маккой злится сам на себя. — Джим, — он старается отозваться как можно более нейтрально. — Как дела в медотсеке? — он садится рядом, небрежно расстегнутый китель обнажает сильную, загорелую шею. Леонард смотрит, как дергается кадык Джима, когда тот сглатывает. Сам он больше не может проглотить ни кусочка. — Все в порядке, спасибо. Джим смотрит внимательно, цепко. У него во взгляде — что-то нечитаемое, тревожащее. Леонард берет вилку в руки, откладывает, берет снова. Перекладывает по другую сторону тарелки. Джим следит за всем этим с едва заметной улыбкой, но ничего не говорит. Столовая пустеет, и Леонарду доесть бы свой витаминно-полезный обед и уйти обратно на смену, но Джим все еще ковыряется в своей тарелке и не собирается уходить — и черт знает его и его порядки. Может, нужно дождаться. — Я могу идти? — выдыхает наконец Маккой. Джим поднимает взгляд (от него тут же спирает горло) и откладывает вилку. — Ты хочешь уйти? Его вопрос застает врасплох. — Ты даже не объяснил мне, — ворчит Леонард, оправившись от онемения языка, — как я должен себя вести. Незримое, невысказанное “...с тобой” повисает между ними в воздухе. Кирк вдруг придвигается ближе, его колено под столом задевает колено Леонарда, тот пытается отодвинуться, но выходит плохо — места мало, а сам он вдруг становится ужасно неуклюжим. Джим смеется: — Не паникуй. Ты должен вести себя так, как тебе хочется. Он накрывает своей ладонью ладонь Леонарда, и тот роняет вилку от неожиданности. — Боунс, — хрипло, мягко, — успокойся. Я не съем тебя, в моей тарелке достаточно мяса. Кирк, конечно же, шутит, но Маккою все равно не по себе. Он выдыхает, успокаиваясь, и вскидывается на мальчишку исподлобья. Он ведь моложе, мать твою, лет на пять или семь, он совсем еще юный. — Я просто хотел сказать, что мне правда жаль, — продолжает Джим то, что начал еще в медотсеке, когда приходил проведать Боунса, — я ничего не мог поделать. Это… — … традиция, я знаю, — отзывается Леонард, — я не злюсь. Он не хочет говорить этого, но вдруг осознает, что правда не злится. Все равно из той ночи он толком ничего не помнит — только жар, и контрастом — прохладные руки Кирка. — Вот и славно, — Джим проглатывает последний кусок и поднимается. Он снова сбегает, прерывая разговор и не объясняя, что нужно от Леонарда еще. Кроме медицинской работы. — Почему на шее? — вопрос сам срывается с языка. Джим — стоит, возвышаясь над ним, а Боунс сидит, неловко зажав вилку в пальцах. Он едва не пачкает свою белоснежную форму; тоже встает, вытирает ладони салфеткой. Теперь они почти одного роста, между ними — стол. А в самой столовой — почти никого нет, только уборщица, тут же проскальзывающая между ними и собирающая подносы. Слуги в доме у Кирка немые. Это Леонард заметил в конце первой своей недели здесь. Если она и слышит — то виду не подает. — Увидишь, — у Джима шальная улыбка. Он салютует Маккою и проходит мимо него, мимолетно оглаживая по волосам. Если бы Леонард вел медицинский дневник своего собственного состояния, он бы записал туда что-нибудь вроде: “Джим Кирк произвел сегодня третью попытку тактильного контакта, после нее его попытки более не могут называться случайными прикосновениями. Не разобрался, что с этим делать. Кажется, Джейла была права.”