my whole world

Джим появляется в его жизни набегами: один раз приходит в медотсек, чтобы напомнить Леонарду, что пить со Скотти и Джейлой в рабочее время — плохая идея, второй раз — ловит в коридоре и подозрительно долго расспрашивает о его самочувствии. Джим возникает внезапно, всегда в разное время, и спустя несколько месяцев пребывания в его доме, Леонард до сих пор не знает, чем Джим занимается и как проводит свои дни. Многое о Джиме Леонард узнает из библиотеки: старые записи корабельного журнала “Терра-Кельвин” рассказывают ему, что полное имя Джима — Джеймс Тиберий Кирк, что у него есть старший брат Сэм, который живет не на Терре; записи Имперской истории говорят, что его мать зовут Вайнона, и она умерла от передоза таблеток после смерти его отца. Журналисты, засунувшие нос в это дело, решили повесить на семью Кирков еще и крепкие семейные узы, настоящую любовь, которую в Империи чаще высмеивали, чем превозносили. Леонард в любовь верит, он ведь любит Джоанну всем сердцем; просто думает, что она случается с другими, не с ним. Он долго смотрит на фотографию молодого Джорджа Кирка и улыбчивой, светловолосой Вайноны. Они смотрят в ответ с экрана — и сквозь их взгляды в памяти Леонарда вдруг проступает красивое, печальное лицо Джима. Субботним утром он приходит в комнату Леонарда, открывает дверь своим ключом — естественно, у него есть ключи; трясет за плечо и нетерпеливо притоптывает ногой. Леонард вскидывается, сонный, смотрит бешеным взглядом. Зарывается носом в подушку и вздыхает — он после смены, он устал, ему хочется спать, а не выполнять капризы своего хозяина. (Раб из Леонарда — откровенно так себе.) Кирк смотрит на него сверху вниз, сложив руки на груди. Золотые пуговицы его мундира отсвечивают Леонарду прямо в лицо. — В чем дело? Нужен врач? — Нужен ты, — веско отвечает Джим. Он садится рядом с Леонардом на кровать, его ладонь ложится совсем близко от голого плеча. Маккой благодарит несуществующих имперских богов за то, что он хотя бы в домашних брюках, а не в трусах. Клеймо, почему-то, начинает жечь. — Сегодня вечером мы идем вдвоем в город. Развеемся, зайдем в гости к твоей семье. Леонард напрягается — ему больше не хочется спать. Прижать к себе Джоанну, маленькую, хрупкую, теплую, чтобы смеялась ему в щеки, обнимала за шею и заглядывала своими внимательными глазами в его глаза — это звучит как мечта. Маккой даже боится об этом подумать, насколько это нереально, насколько он может быть счастлив. Леонард думает, что за свою улыбчивую мечту ему придется пройти через какое-нибудь говно. Он ни минуты не сомневается в этом. Боунс только надеется, что это не затронет его дочь, его семью, пусть уж с ним, одним, не хочется, но ладно, но только бы Джим не втягивал Джоанну. Он застегивает пуговицы на своем новеньком имперском мундире, и у него чуть вздрагивают руки. (Джим смотрит на его пальцы, если и замечает, то не комментирует, улыбается, задумчиво, чему-то своему, и у него очень правильные, мальчишечьи черты лица.) Когда они садятся в шаттл, Джим мягко поддерживает Леонарда под локоть, почти галантно. Боунс с возмущения вскидывается и бьется головой о потолок, шипит, а Джим хохочет настолько сильно, что чуть не ударяется сам. Когда он смеется, он выглядит так, словно ему восемнадцать. — Джоанна? — Леонард звонит в дверь. Он чувствует на своем затылке — расцветающую шишку, а на пояснице — требовательную горячую ладонь Джима. Они стоят, оба в имперской форме, и Маккой сам не замечает, как легко вписывается в образ военного врача. Как правильно выглядит рядом с Джимом, чуть нервный, взвинченный, с уставшими глазами. Джослин открывает дверь, и в пальцах ее вытянутой руки — вздрагивающий фазер. Она долго, недоверчиво смотрит на лицо Леонарда, на плечи Леонарда, на руки Леонарда, шумно вздыхает и срывается к нему, обнять за шею и прижаться своим красивым женским телом. Она снова забывает, что Леонард не слишком любит обниматься на крыльце дома, и замирает, наткнувшись на ладонь Джима. (Охраняющая позиция, Маккой чувствует себя между чужих рук почти полностью защищенным, он вдруг расслабляется, чуть прикрывает глаза, чувствуя, как сжимаются на его спине пальцы Кирка.) — Привет, Джос, — получается неловко, но ему надо что-то сказать, а ей надо что-то услышать. Она смотрит на него, цепляется взглядом за клеймо на шее, поджимает губы, видимо, только сейчас осознавая, что мужа в доме больше не будет. — Привет, — на ней красивое песочное платье, явно новенькое, по фигуре, и волосы завиты от лица. Джослин нервно трет ладонью запястье, словно пытаясь сдержать попытку обнять саму себя, словно ей стало вдруг холодно, словно она все поняла, до конца поняла, даже то, что еще не понял сам Маккой. — Ты хочешь увидеть Джо, да? Леонард хочет сказать “да”, но Джоанна уже тут, уже подныривает под рукой матери, кидается к нему, и Джек заливается лаем где-то в доме. Когда Маккой прижимает дочь к своей груди и целует ее в темные волосы, он чувствует себя самым счастливым человеком в мире. Он чувствует, как бьется ее маленькое сердечко, когда она торопливо целует его в щеки, и ведет носом по ее нежному виску, вдыхая детский запах. Джим вдруг снова кладет руку ему на поясницу, подходит ближе, накрывает ладонью аккуратный затылок Джоанны (у Леонарда останавливается на мгновение сердце), наклоняется и мягко целует ее в лоб. — Привет, малышка, — у него низкий, ласковый голос, и в Леонарде что-то ломается. Он зарывается лицом в плечо Джо, и тихо, взволнованно дышит, совершенно не понимая, что Кирку нужно. Что ему самому, Леонарду Маккою, нужно. — Ты сделаешь нам кофе, Джос? — Леонард не знает, как себя вести, и ему просто хочется уйти с крыльца. — Ты надолго, пап? Ты еще будешь приходить? — и Леонард вдруг ловит себя на том, что оборачивается к Джиму, смотрит в его глаза и ждет его ответа. — Конечно он еще придет. Но сегодня — ненадолго, — Джим отвечает сам. Джослин, видимо, решает, что разговаривать с Леонардом теперь нельзя. Она молча делает им кофе, садится на край дивана, пока они его пьют, сама — с пустыми руками. Смотрит на клеймо, кусает губы, потом вдруг выдыхает и почти со слезами говорит: — Джо очень скучала. Это звучит так, будто она хотела сказать “я очень скучала”, но побоялась; судя по лицу Кирка — правильно сделала. Леонард неловко пожимает плечом и треплет Джоанну по волосам. Он повторяет слова Джима: — Я конечно еще приду, милая. Но сегодня — ненадолго. Они сидят чуть дольше, чем Джим планировал; Леонард замечает это по тому, как часто он косится на часы. Ему даже страшно — вдруг Джим сейчас скажет грубость, опозорит его, Леонарда, перед его же семьей? (Напоминает себе, что Джослин — не семья, а Джоанна, может, все забудет, было бы отлично.) Но под конец Джим только мягко жмет детскую ладошку и негромко благодарит Джослин за кофе, так что Маккою даже становится стыдно. Они идут в коридор, останавливаются у входной двери. Отчаяние на лице Джослин становится все больше, и когда Джоанна, попрощавшись с отцом, уходит к Джеку на задний двор, она шагает к Леонарду и хватает его за рукав: — Пожалуйста, возвращайся. Он качает головой, снова растеряный. Джим стоит рядом с ним и снова держит его за талию, и его ладонь — еще горячее и тяжелее, чем утром. — Я не могу, — негромко говорит Леонард. Он думает о лаборатории, в которой остались его незавершенные исследования. Он был бы счастлив забрать Джоанну с собой, или хотя бы видеть ее чаще, но возвращаться домой он теперь не хочет. Теперь, когда он видит расстроенную, с красными пятнами волнения на щеках Джослин, он понимает это так отчетливо, как никогда раньше. — Выходи, Леонард, — холодно бросает Кирк, — подожди в шаттле. — Не нужно, — торопливо просит он, — идем, пожалуйста. Пожалуйста. Он не может представить себе Джима, который ударит женщину. Но взгляд его, направленный на Джослин, ничего хорошего не предвещает. — Иди, — он теснит Боунса на улицу, на крыльцо; на лице Джослин — паника, она рвется вперед, но натыкается на грудь Джима и отступает, словно обжегшись. — Я люблю тебя, — всхлипывает она. За плечом Кирка Леонард видит только половину ее красного от сдерживаемых слез лица. Он с досадой думает: ты же держалась, девочка, ну зачем. Могла бы и промолчать. — Разлюби, — резко говорит Джим. Он обхватывает Леонарда за плечи, увлекая его за собой. Джослин смотрит в их спины — и только потом закрывает дверь. По пути в Дом Леонард отвлеченно думает о том, что в емком, жестком слове Джима было все, что он чувствовал по отношению к Джослин на протяжении этих лет. На этом, как Леонард и думал, ничего не заканчивается. Джим, мрачный, с поджатыми губами, дает ему двадцать минут на то, чтобы привести себя в порядок и переодеться: — Одежда на твоей кровати. Постарайся не опаздывать, жду тебя внизу. Маккой чувствует себя как в древней сказке про девушку, попавшую в заточение волшебного замка — Кирк ухаживает за ним, кормит его, дает ему все; Кирк все еще остается зверем. Когда они встречаются в холле через полчаса, на Леонарде надеты простые джинсы и рубашка. Он одевался так в последний раз, наверное, в старших классах школы, уже ближе к выпускному, еще когда жил в Саванне: это было еще до женитьбы, до рождения Джоанны, до того, как он стал врачом. Рубашка клетчатая, светлая, она смотрится на смуглом Леонарде довольно непривычно, но если приподнять ее ворот — почти не будет видно клейма, так что, ему вполне нравится. Кирк одет как обычный человек — если бы Леонард встретил его на улице, то даже не зацепился бы взглядом. Он одергивает черную кожаную куртку и постукивает по полу тяжелым ботинком. Маккой ищет на нем хоть один опознавательный знак Империи, и не находит. Это странно и волнует — в животе у него ворочается странное, тяжелое, почти болезненное предвкушение. — Куда мы идем? Джим не отвечает, только снова обнимает Боунса за талию и подталкивает в сторону шаттла. Он выглядит до неприличия довольным. *** Шаттл останавливается на обочине, недалеко от гетто, но в противоположном от дома Леонарда районе. Он бывал здесь всего несколько раз — на скорой, в основном привозил отсюда жертв потасовок и драк, которые, почему-то, никогда не доходили до летального исхода. Под конец у врачей в Святом Луисе сложилось стойкое ощущение, что здесь — не убивают, и это было для Империи особо дико. Джим снова подает ему руку, он галантен, у него мягкая улыбка, и Боунс позволяет себе расслабиться. Если бы Джим хотел его убить — он сделал бы это не здесь, а если кто-то другой захочет убить их — ну, он пожалеет. Здесь уже без вариантов. — Идем, — вместо того, чтобы обнять Леонарда за талию, как он делал это раньше, Джим берет его руку в свою и переплетает пальцы. Так интимно и близко друг к другу он не ходил никогда и ни с кем, даже с Джослин; у Джима теплые, уверенные пальцы, сухая ладонь, и Леонард незаметно пытается прощупать подушечками тонкую полоску шрама на тыльной стороне, ближе к запястью. — Куда мы? — в ответ на мимолетную случайную ласку Джим улыбается, и Боунсу вдруг становится не по себе. Он пытается отвлечь Кирка разговором, едва удерживается, чтобы не убрать руку. Ладонь горит, вся, от кончиков до запястья. — Увидишь. Джим, наконец, отпускает, и Боунс незаметно трет руку второй, прохладной ладонью. В животе у него тоже становится горячо. Они заходят в один из многочисленных подвалов, спускаются по железным ступенькам еще ниже. Леонард оглядывается, пытаясь запомнить, куда его ведут, но очень скоро устает от мигающих лампочек и сдается — в конце концов, он с Джимом. Из самых глубин дома играет музыка. — Добро пожаловать в “Вавилон”, Леонард, — хрипло шепчет Джим ему на ухо. В “Вавилоне” жарко и громко, они проходят внутрь, Джим заказывает у барной стойки два ядреных коктейля (Леонард пил такие только в студенчестве) и возвращается за их столик. Боунсу неуютно. Он думает о том, что отсюда увозят людей после драки, что Джим обязательно ввяжется в потасовку и что-нибудь себе сломает; что, возможно, он привел его сюда именно за этим. Чтобы оказать медицинскую помощь. Внутренний голос ласково подсказывает, что у них даже нет с собой аптечки, и дело совсем в другом, но Леонард не слушает. Он перекатывает в ладонях прохладный стакан с ярко-бирюзовым пойлом, втягивает его в себя небольшими глотками, чувствует на языке вкус и запах корицы — довольно неплохо, но бурбон лучше. — Тебе здесь не нравится, — проницательно замечает Джим. Его стакан еще полон, — я не угадал с коктейлем? Леонард качает головой. Он сидит напротив Джима, рассматривая его лицо; музыка бьет по ушам ровно в ритм неоновых всполохов. — Я пью крепкий виски со льдом, но здесь он просто ужасен, — продолжает Кирк как ни в чем не бывало, — дома обязательно угощу тебя. А пока можем потанцевать. Он расслабленно вытягивает под столом ноги, задевает Леонарда коленом, ухмыляется и кивает в сторону танцующих. Что-то в выражении его лица заставляет Боунса проследить за взглядом: на танцполе тесно, там наверняка не протолкнуться, и идти туда — самоубийство, думает он. Джим негромко смеется, наклоняется к нему и жарко шепчет на ухо: — Присмотрись. И Леонард смотрит: в зале полным-полно народу, и все это — мужчины. Нет ни одного солдата в форме, ни одного опознавательного знака. Этот клуб и его обитатели как будто вырван из времени, из Империи; они танцуют, в бокалах плещется разноцветная выпивка. Неоновые лампы гудят, освещая их лица и фигуры. Мужчины за барной стойкой переговариваются между собой и улыбаются, будто у них в жизни нет никаких проблем, будто Империя не пьет их кровь; мужчины на танцполе… Леонард моргает один раз, второй. До него наконец-то доходит. — Нет, — он поворачивает к Кирку полное ужаса лицо, — нет-нет-нет, даже не думай. Джим смеется в голос. Он ведь знал, паршивец, знал все это время, отвлекал внимание, а теперь наслаждался тем, как Леонард растерян. Мужчины на танцполе слишком близко друг к другу, они танцуют, соприкасаясь бедрами, обнимают друг друга за шею; двое в углу — целуются, и в свете неоновых ламп Леонард видит их блестящие от слюны языки. — Идем, — Джим отставляет стакан и встает, решительный, укладывает ладонь на чужое плечо. Леонарду кажется, что его метка — жжет. Он понимает, что у него нет выбора. Часы позора за часы счастья, вот как это работает в Империи. Они присоединяются к танцующим, и к Боунсу тут же притираются мужские плечи, бедра, чужие руки трогают его рубашку. Кирк тянет его к себе — собственническим жестом укладывает ладонь на его загривок, — и прижимается животом, горячий, требовательный. Он закрывает Леонарда руками от всех, ведет его, увлекая в танец; от Кирка пахнет свежей зеленой листвой, сладким одеколоном, и у Леонарда кружится голова. Он держится за чужие плечи, чуть неловко, пытается отстраниться, но Кирк вдруг вжимается в него всем телом, обнимает за шею, и у Леонарда почти встает. Он думает — блядская физология, у меня давным-давно никого не было, здесь так жарко, я же не… — Расслабься, — шепчет Джим ему на ухо. И Леонард почти слушается его, закрывает глаза, позволяя музыке захватить — но тут же оказывается вырванным из этого ощущения. Джим стоит к нему боком, лицо у него — такое же, какое испугало Леонарда в их первую встречу. По позвоночнику тут же пробегает холодок, и собственное возбуждение (он долго будет убеждать себя потом, что ему вообще показалось) тут же пропадает. — Не трогай его, — Джим загораживает его собой от высокого, сурового парня в красной рубашке. — Я хотел потанцевать с ним, — парень бросает на Леонарда похотливый взгляд, и его передергивает, — будь проще. Давай спросим у него, приятель, а не будем лезть в разборки, окей? Джим бьет прицельно, сразу в солнечное сплетение. Парень складывается пополам, сплевывает на пол кровь и поднимается — злее, чем раньше. На Леонарда он больше не смотрит. В голове логично всплывает рассказ Джейлы о том, как Скотти дрался за нее в баре. — Джим, — Боунс зовет его, пытаясь перекричать музыку, — Джим, не нужно. Пойдем. Он, конечно не слушает; в глубине души Боунс и не рассчитывал на такой вариант. Драка завязывается прямо посреди танцпола, он отступает в тень, оберегая руки (кто будет зашивать потом Джима, если не он?) и молится всем известным ему богам, чтобы кто-нибудь разнял их. Но их не разнимают — толпа смотрит, затаив дыхание, как Джим уворачивается от удара, как огромному, больше него на две головы, парню, прилетает раз за разом; как тот, в красной рубашке, звереет, и лицо Джима расцветает кровавыми разводами. — Остановите это, — кричит Леонард, — почему никто не останавливает? Мужчина рядом с ним, уже немолодой, в черной рубашке, хмыкает и как ни в чем не бывало отпивает из своего бокала. Он говорит: — Мальчик, это “Вавилон”, здесь не убивают друг друга. Остынь. Дай ребятам выпустить пар. Первым сдается не Кирк — и Леонард чувствует за него гордость (хоть и не признается себе в этом). Он останавливается, как только видит выставленную вперед ладонь, и выдыхает. Ему тяжело дышать, губы — мокрые от крови, нос явно разбит; Леонард идет к нему первым, тут же разворачивает к себе. Осматривает — бегло, пытаясь понять, насколько все плохо. Джим только передергивает плечом: я в порядке. Леонарду хочется встряхнуть его за плечи и сказать: я твой врач, дурной, я лучше знаю, в порядке ты или нет. — Мне-то не заливай, — голос у него подрагивает. В зале слишком темно, чтобы осмотреть Кирка нормально, и Боунс тащит его в туалет. Там неожиданно чисто и светло, лучше, чем Маккой себе представлял; он старается не думать, почему из дальней кабинки доносятся стоны, когда подталкивает Джима к раковине. Включает холодную воду, подставляет ладони, и вдруг успокаивается. Глухое раздражение топит его, и он говорит: — Обязательно было это делать? — Да, — отвечает Джим и укладывает руки на его талию. Леонард благодарит всех несуществующих богов за то, что не умеет краснеть. Он только поджимает губы, мягко заставляет Кирка наклонить голову и стирает с его щеки кровь смоченным в холодной воде рукавом рубашки. Из-за чертового засранца вся рубашка теперь в крови. — Вообще-то нет, — спорить хочется просто из чувства противоречия. Боунс старательно отмывает побледневшие щеки Джима и замирает, смотря на него. В животе ворочается что-то теплое и большое; он чувствует гордость за то, что Джим победил. И за то, что остановился — тоже. — Ты притащил меня в туалет гей-клуба чтобы отчитать? — он лукаво улыбается. — А что я, по твоему, должен еще делать? — ворчит Леонард. Стоны из дальней кабинки, как назло, становятся громче, и Кирк тихонько смеется. Его хватка на пояснице становится крепче. — Отлично смотритесь, — в дверь заходит тот самый мужчина, который разговаривал с Леонардом, — не держи зла на Дейва, он не знал, что вы пара, — он кивает Джиму и ставит бокал на раковину, собираясь зайти в кабинку. — Мы не… — Маккой закусывает губу, чувствует, что здесь у него совсем нет права голоса. Джим смотрит на него с прищуром, и отвечает мужчине в спину: — Спасибо. Он не отрицает, не отрицает, не отрицает. Леонарду должно быть жутко, но вместо этого по позвоночнику у него пробегает сладкая дрожь. — Мы так и будем здесь стоять? — он бурчит, отводит взгляд, тщательно моет руки под холодной водой. Дожидается, пока Джим рассмотрит себя в зеркале, легонько шлепает его по рукам, запрещая трогать налившуюся кровью гематому на скуле. До шаттла они идут не проронив ни слова, и в этом молчании Леонард думает, что сегодняшний вечер — слишком малая плата за встречу с дочерью. Но, что странно, он не чувствует никакого подвоха.