my whole world

Работа всегда его отвлекала. И теперь — тоже. Чтобы не думать о том, что Кирк почти назвал его парой, не думать о том, как тяжело, тепло, смущающе-правильно чувствовалась его рука на талии, Леонард работает по двадцать часов в сутки. Он приходит утром в медицинский отсек: сурово сжатые губы, застегнутая наглухо медицинская форма. Разгоняет щебечущих медсестер, делает выговор недотепе-лаборанту, вовремя не убравшему все приборы в шкаф; ему легчает, но совсем немного. Чтобы занять себя, Леонард решает проверить все медицинские карты обитателей Дома. Он просматривает их тщательно, вызывает к себе, вырывая из рабочего дня, расспрашивает — действительно аллергия? Было такое ранение? Есть жалобы? Карточку Кирка он оставляет на самый конец, ему страшно почему-то даже взглянуть на его фотографию там. И каждый раз, когда негромко пищит, открываясь, дверь медотсека, сердце Леонарда сжимается в болезненный комок — вдруг это Джим? Но Джим не приходит ни в этот день, ни на следующий. От Джейлы Леонард узнает, что он уехал в город вместе со Скотти, и будет только к пятнице. Она очевидно скучает, и вместо того, чтобы слоняться по Дому без дела, Леонард просит ее помочь в лаборатории. Они вместе перемывают всю лабораторную посуду, фиксируют результаты последних исследований. Леонард рассказывает ей о том, как трудно в гетто найти лекарства; Джейла рассказывает ему о своей семье, а потом говорит: — Теперь — Скотти моя семья. А Джим — твоя. Ты чувствуешь это? — Нет, — честно признается ей Леонард, — я чувствую, что я скучаю по своей дочери, и она — моя единственная семья. Он почти испытывает удовольствие, отвечая на этот вопрос. Думает: можете поставить клеймо, можете заставить меня быть здесь, но испытывать чувства — нет. Это — мое. Джейла, на удивление, только смеется. Она болтает ногой в тяжелом ботинке, и Леонард напоминает себе, что в следующий раз обязательно нужно заставить ее снять обувь, когда она заходит в лабораторию. — Ты еще не замечаешь, но ты заметишь. — Замечу что? — Леонард гремит банками, переставляя их на полке. — То, как он пустил внутри тебя корни. Они хитрецы, — отвечает Джейла почти восторженно, — никогда не зовут за собой тех, кто не сможет стать им семьей. Как будто знают, как будто им кто-то подсказывает. Она легко спрыгивает с лабораторного стола и уходит, оставляя Леонарда молча смотреть на стерильные колбы. Ему кажется, что все вокруг — чистое, упорядоченное; все, кроме него самого. Вечером этого же дня он все-таки открывает на компьютере файл с именем “Джеймс Т. Кирк”. Долго смотрит на фотографию, изучает результаты анализов. Подмечает про себя, на какие лекарства у Джима аллергия, и это знание ложится ему сразу плотно в подкорку, как будто иначе нельзя (Маккой уверен на все сто, что когда-нибудь ему придется выхаживать Джима, когда тот будет при смерти). Глаза у него в детстве были еще ярче, чем сейчас. Конечно, Джим догадывается о том, что Боунс его избегает. Он дает ему время, чтобы уложить в голове мысли, впечатления и воспоминания, а потом приходит к нему прямо в медицинский отсек, посреди дня. Улыбается, как и всегда — Леонарду иногда кажется, что он может закрыть глаза и увидеть эту улыбку, точь-в-точь не отличимую от настоящей. — Доктор, меня мучает головная боль, — Джим садится на кушетку перед Леонардом и подягивает одну ногу коленом к груди, как подросток, который забрался на подоконник и собирается теперь поделиться со своим другом каким-то секретом, — я не могу есть и спать. — Неужели, — сухо отзывается Леонард. Он не хочет поддерживать дурацкие игры Кирка. — Ни ложки не получилось съесть того божественного овощного супа, который теперь подают в столовой, — Кирк кивает абсолютно серьезно, и Леонард прячет смешок — вот ведь идиот, сколько ему вообще лет? (Из карточки он знает, что Джиму двадцать шесть.) — Ради божественного овощного супа придется провести осмотр. Джим выпрямляется на кушетке, и Леонард шагает ближе, оказываясь между его разведенных коленей. В животе становится удушливо-жарко, потому что глаза у Кирка — голубые невероятно; Леонард кладет ладони на его щеки, чувствует подушечками пальцев шрам на подбородке и не сдерживается — выдыхает, прерывисто и взволнованно. Джим как будто только этого и ждет. В ту же секунду его руки накрывают запястья Леонарда, а колени — сжимают его бедра. Кажется, что вот-вот, и будет неизбежный поцелуй, который так пугает Маккоя. — Леонард, — Джим касается губами его подбородка, скользит ниже и тепло выдыхает в шею, — я слышу твое сердце отсюда. Он отстраняется, улыбаясь, но его уголки губ тут же снова опускаются вниз, потому что лицо его доктора выражает отчаяние. — Почему? — выдавливает он из себя, не глядя Кирку в глаза, — почему ты хочешь этого? Джим мягко берет Леонарда за подбородок, разворачивает его к себе и говорит, говорит слова, от которых в сердце ноет больно, в животе — сладко, а в голове становится пусто: — Я видел только то, как отнимают чужие жизни. Ты же вернул мне мою, и я нахожу это невероятно возбуждающим. Он отстраняет Леонарда от себя и спрыгивает с кушетки. Снова — вот же сука, знает, как приручить, — дает ему время. Вечером Леонард упирается лбом в душевую кабинку, прокручивает в голове то, что он услышал, и Джим — весь, как он есть, появляется перед его глазами и никуда не уходит. Это был тяжелый рабочий день, после таких обычно не хочется ничего, кроме как лечь в постель и выпить немного отменного виски; стояка не было еще минуту назад, но Маккоя все протаскивает эмоциями по этой фразе, она циклится у него в голове, и тугой узел возбуждения пополам с отчаянием исчезает только после того, как он кончает себе в кулак. Вода тут же смывает белесые капли и пряный запах, и Леонард думает, что хорошо бы ему завтра вообще не проснуться. Он еще не понимает, но подсознательно чувствует, как внутри него ворочается что-то темное, незнакомое; что-то, что дремало в нем глубоко-глубоко, и теперь, после освобождения от Джослин и ее нежных женских рук, вырывается на свободу. Играть по правилам Джима ему больше не хочется. Видимо, сказывается все-таки южное упрямство, поэтому Боунс приходит в комнату Джима сам. Он никогда раньше не был здесь, но Джейла показывает ему дорогу. (А он в ответ советует ей стереть эту наглую ухмылочку с ее лица.) Утром субботы Джим наверняка еще спит, расслабленный и теплый, в пижаме или домашней футболке; почему-то это успокаивает Леонарда, когда он стучит в дверь. Как будто это гарантия, что зверь не укусит, что он позволит Леонарду высказаться и уйти. На его стук Джим отзывается мягким “войдите”, дверь открывается, и уверенность испаряется в одно мгновение ока. Кирк сидит за столом, одетый в форму; верхняя пуговица у шеи расстегнута, но в остальном он собран на все сто. Вокруг него лежат какие-то бумаги, свет из окна, спиной к которому он расположился, очерчивает его затылок золотым. — Здравствуй, Леонард, — он откладывает лист бумаги, выключает свой компьютер и цепляет руки в замок. Смотрит снизу вверх, так спокойно, как лев, к которому в клетку закинули дичь. — Здравствуй. — Боунс вскидывает подбородок. Думает — раз пришел, нужно идти до конца, таковы законы Джорджии. — Хочу тебе кое-что показать, — Джим поднимается, подходит, от него пахнет свежесваренным кофе, — я знаю, что ты пришел за этим. Леонард не знает, что ему сказать, потому что он не знает, за чем именно он пришел, поэтому он только вскидывается, щурит глаза: — Показать? Джим как будто только этого и ждет. Он кивает, встает и идет к выходу; проходит мимо задевает плечом. Говорит: — Да. Мы будем только смотреть. В комнате, куда он его приводит, нет окон. Там темно и пусто, только в дальнем углу стоит кровать с балдахином. Леонарду сразу становится плохо — он не дурак, он знает, что можно делать на такой огромной кровати. Когда Кирк подходит к ней ближе, кровать едва заметно подрагивает в воздухе. — Это голограмма, — Джим оборачивается и складывает руки на груди, окидывая Леонарда внимательным взглядом. Уголок его губ дергается, как будто в улыбке, но настоящей улыбки так и не получается, — ты сразу и не заметил, да? Маккой тут же становится похож на рассерженного нахохлившегося зверька. Он взрослый человек, в конце концов, и он уже понял, что Джим не собирается его насиловать; пугаться секса — не в его правилах. — Сразу, вообще-то, — ворчит он. Джим смеется, встает рядом, плечом к плечу. От него исходит ровный, надежный жар, и Леонард расслабляется. Он уверен, что Кирк сейчас покажет ему какое-нибудь порно с мужчинами, и это будет, может быть, даже неплохо. — Ты не можешь уйти, не забывай. В комнате появляются две фигуры. До кровати — пять больших шагов, рукой до них не дотянешься, но видно прекрасно. Леонард приглядывается и выдыхает, его живот мгновенно начинает ныть. Те, другие Кирк и Маккой на них даже не смотрят. Они стоят друг напротив друга, улыбчивые, в незнакомой еще Леонарду форме, а потом делают шаг навстречу и смыкают между собой губы. Это даже трудно назвать поцелуем — они просто вдруг оказываются в руках друг у друга, и у настоящего, живого Леонарда желудок делает болезненный кульбит. — Смотри, — говорит ему Кирк, и он смотрит. Они — про себя Леонард называет их “другими”, — смотрятся невероятно гармонично. Кирк кладет сильную, наверняка теплую и тяжелую ладонь на шею Боунса, тянет его к себе, зарывается пальцами в волосы на затылке; он целует его по линии скулы вниз, утыкается в щеку носом и смеется — и Леонард готов поклясться, что его выражение лица один в один совпадает с выражением настоящего Кирка. Он пытается думать о том, как хорошо выполнены эти голограммы, какие развитые технологии у Империи, но вместо этого он думает о том, что у того Маккоя даже белье под формой такого же цвета, как его собственное. Те, другие, раздеваются быстро, жадно, и Леонард даже не удивлен, когда он-другой встает перед Кирком на колени. Джим рядом с ним не шевелится, стоит абсолютно невозмутимый; у другого — лицо, полное удовольствия. — Выпусти меня, — глухо выдыхает Маккой. Он закрывает глаза, пытаясь больше не смотреть. Знает, что это не по правилам, но боится — или что его вырвет, или что Кирк заметит-таки его стояк. — Не хочешь посмотреть до конца? — Издеваешься, — Леонард даже не спрашивает. Он не глядя может определить, что Джим улыбается так нахально, как никогда раньше, — выпусти. Тот пожимает плечами. — Иди. В брюках тесно, а на душе — гадко; Леонард берется за ручку двери и тут до него, прямо в спину, ударом, которого он совсем не ожидал, долетают слова, сказанные точь-в-точь его голосом: — Я твой, Джим. Настоящий Кирк мог бы засмеяться, но не смеется; плечи у Леонарда вздрагивают, а руки не сразу справляются с ручкой двери, он выходит в холодный, немой коридор, прижимается к двери спиной и упирается ладонями в колени. Его то ли тошнит, то ли сердце пытается найти выход из груди через глотку. *** Следующим утром Леонард просыпается со стояком. Ему не нужно на смену, и от этого еще тяжелее — так он смог бы забить свою голову работой, привычно-бессмысленно проверять карточки, пристально-внимательно следить за исследованиями. Свободное утро настигает его мыслью о том, что он не прочь бы посмотреть еще. Это простой интерес — ничего больше, правда. Интерес, мать его, исследователя. Мысль о Джослин, как всегда, отрезвляет, и Леонарду становится горько: ну почему он думает о собственной (бывшей?) жене чтобы избавиться от стояка, а не наоборот, что за бракованный блядский мир. Где-то в другой Вселенной, где правильные цвета — синий и золотой, где нет никакой Терранской Империи, там Леонард просыпается в постели с кем-то, с кем он действительно хочет быть. Это похоже на сказку — сказку о суровом докторе и его мальчишке с золотыми волосами. Второй раз из сна, полного сияния и тепла, Леонарда вырывает стук в дверь. Он садится на постели, не успевает спустить ноги — стук повторяется. — Кто там? — Леонард, открывать, — доносится до него взволнованный голос Джейлы. — Что случилось? — Маккой накидывает халат и подходит к двери. Распахивает ее — и тут же становится собранным, серьезным, не собой — доктором без имени и фамилии. Джейла измазана в крови с головы до ног. Она дышит, и зрачки ее почти полностью заполняют радужку; очевидно, что кровь не ее — значит, пострадал кто-то еще. — Скотти? — спрашивает Леонард, запирая комнату. — Джим, — отвечает она. И это настоящий удар в спину.