my whole world

Писк аппарата жизнеобеспечения — единственный постоянный звук в любой больнице. Всегда есть кто-то, кто балансирует на грани. В медотсеке Дома совсем не так — здесь почти всегда тихо, и лишь изредка тишина, которую доктор Маккой так старательно поддерживает, прерывается негромкой болтовней медсестер или стонами особо тяжелых. Правда, это — крайний случай; Леонард почти сразу же заметил, что солдаты Кирка были из тех, кто со спокойным выражением лица мог пережить сильнейшую боль. Как и он сам. Забавно, что в первую их встречу Леонарду было абсолютно все равно, выживет Джим или нет. Он не знал его имени, не знал истории, и имперская форма на его плечах перечеркивала само понятие жизни. Забавно, говорит он сам себе, отмывая в раковине руки от еще теплой крови, что точно такую же имперскую форму пришлось тогда срезать с плеча и живота Джима кусками, потому что она насквозь пропиталась кровью и прилипала к ране. Забавно, что Джим даже в этот раз не проронил ни звука, пока Леонард раздевал его и обрабатывал раны. Он даже был в сознании первое время, только глаза потускнели, и даже улыбнулся, когда его доктор совсем непрофессионально выругался сквозь зубы. Правда, ничего не сказал на это — не было сил. Это смешно, убеждает себя Леонард, выключая воду и вытирая ладони полотенцем. У Вселенной определенно есть чувство юмора. — Он спит? — Джейла терпеливо дожидается его в коридоре. Она все еще в одежде, которая перепачкана кровью, и это буквально за шкирку утаскивает Маккоя в только что пережитое: вот Джим хватает его за руку дрожащими пальцами, скользкими от крови, вот он закатывает глаза, ставшие почти серыми, теряя сознание; вот вязкое, алое заливает все вокруг. — … Прости, — Джейла обхватывает себя руками, будто ей холодно, — я пойти переодеться. Леонарду остается только устало махнуть рукой: — Иди к Скотти. Я останусь. На эти слова Скотти выходит к ним сам. Одна его рука висит на перевязке, второй он берет Джейлу за талию и крепко прижимает к себе. Ему очевидно все равно, испачкает ли она его, останутся ли на его форме ярко-красные пятна. От такого проявления привязанности Леонарда тошнит. Он торопливо вытирает уже сухие руки об полотенце еще раз и выходит из коридора обратно в палаты. Хочешь быть смелым — взгляни своему страху в глаза, говорят люди на Терре. Стой прямо, умирай смело. Леонард останавливается в двух шагах от кровати Кирка, рассматривает кислородную маску на его лице. Ему кажется, он действительно умирает. — Доктор Маккой? — медсестра без имени подходит к нему невесомым шагом. Будь у Леонарда нож — он бы обернулся и вогнал ей прямо в горло. Ножа нет, и он только думает: нужно запретить беззвучную обувь. Я чуть не умер от сердечного приступа. Я чуть не… Я уже… Он смаргивает: — Да? — Состояние капитана Кирка стабильно, — рапортует она, сжимая в руках планшет с последними данными. Он светится неживым экраном, как и все вокруг. — Капитана? — машинально переспрашивает Маккой, — почему вы зовете его капитаном? Такое обращение к Кирку он слышит впервые. У девчонки, — а ведь она совсем еще молодая, наверняка сюда ее притащил кто-то из солдат, да так и оставил здесь как свою игрушку, — вытягивается от испуга лицо. Она чувствует себя так, будто проговорилась о чем-то важном; Леонард и сам чует — вот оно, на ладони, бери — не хочу. — Оговорилась, сэр, — она нагло, бессовестно врет своему же прямому начальнику, — прошу прощения. Состояние мистера Кирка стабильное, через пару дней можно будет снять кислородную маску. — Я сам решу, когда можно будет снять с него маску, — рявкает Леонард. Девчонка испуганно отступает на шаг и сжимает планшет так сильно, что белеют костяшки. — Иди, — он понижает голос, чтобы больше не пугать ее, дожидается, пока она выскользнет белым призраком за двери медотсека, и только потом дает себе волю. Сегодня его выходной, он должен был выспаться, сходить на прогулку, посидеть в баре с Джейлой и Скотти, но вместо этого он обрабатывает собственную руку, которой едва не пробил стену рядом с постелью своего хозяина. — Блядство, — говорит Боунс, когда сбитые костяшки жжет, — блядство-блядство-бляд-ство. Это какая-то недоработка, баг, с которым природа не справилась; Леонард просто отвратительный раб, который до зубовного скрежета, до едва сдерживаемых хриплых стонов отчаяния переживает за своего хозяина. — Я не могу дышать, — произносит Леонард в пустой комнате. Он берет в ладони прохладную руку Джима, и его отпускает только тогда, когда чужие пальцы едва заметно сжимаются в ответ. Смотреть на Джима, пока у того на лице кислородная маска — невыносимо. Каждый день, проверяя жизненные показатели, Леонард справляется с тошнотой. Каждый день его желудок сжимается от страха, что за ночь может что-то пойти не так. Он отправляет, по общей договоренности, короткие сообщения Джейле, которую попросил не приходить пока в медотсек: все в порядке. Все в полном порядке. На самом деле — ни черта не в порядке то, что Джеймса Кирка ранили в спину в его собственном Доме. Скотти приходит спустя три дня, когда состояние Кирка становится стабильным и Леонард выдыхает. Рассказывает, что на их Джима (подчеркивает — их Джима) напал совсем еще молодой мальчишка, на год младше Павла, юркий и умный, с едва дрожащей губой. Мальчишку поймали и не убивают — держат под стражей, ждут, пока Джим очнется и сам скажет, что делать. У его солдат даже не возникает мысли о том, что он может и не очнуться. Спустя еще день Джим впервые открывает глаза. Он смотрит в потолок неожиданно трезвым, сосредоточенным взглядом, а потом поворачивается к Леонарду и говорит: — Его зовут Фред. — Мы знаем, кто тебя ранил, — Леонард мягко сжимает его запястье, — он под стражей. Отдохни, мы разберемся со всем позже. — Нет, — Джим облизывает пересохшие губы, — отпустите его. Пусть уходит. Маккой рад, что весь медотсек пуст, и никто не может видеть сейчас его озадаченного лица. Очевидно, что едва очнувшийся больной может бредить, но это — Джим, и черт разберет, что у него в голове. — Отпустить того, кто тебя ранил в спину? — Да, — Джим чуть морщится, шевелится на больничных простынях; наверняка, каждое движение отзывается у него болью. — Сиди, — тут же реагирует Леонард, — просто сиди. Нож вошел тебе в бок до самой рукояти, я восстановил тебе печень и задетую почку, просто сиди, дурной, и не смей двигаться. Джиму явно отсыпали при рождении больше упорства, потому что он все равно садится, опираясь на руку. — Отпустите Фреда и скажите, что если он проронит хоть слово, я прикажу отрубить ему язык. — Почему отпустить? — Леонард борется с желанием вколоть Джиму что-нибудь снотворное, чтобы он поспал еще. — Ты знаешь, — Джим вдруг убирает из под пальцев Леонарда свою ладонь, и это неожиданно-больно, — Фред совсем мальчишка, но у него там, в гетто, есть семья. Девчонка немногим старше его, выносила ему дочь. Он говорил, что это получилось случайно, но я видел по его глазам — от большой любви. Любви, понимаешь? Он любил их и хотел на свободу. — Поэтому, — сухо уточняет Леонард, — он решил покончить с тобой и сбежать? — Клеймо не считается действительным если хозяин мертв, — спокойно отвечает Джим. Шею Леонарда жжет от любого упоминания, и он едва справляется с порывом потереть свое собственное клеймо ладонью, — только так он смог бы найти в городе работу. — Они могли бы сбежать с Терры. — Нет, — с горькой усмешкой, — не могли бы. Ты ведь и сам хотел, так ведь? Маккой неловко поводит плечом в ответ на вопрос, и Джим продолжает: — Для того, чтобы сбежать с Терры, нужен корабль, Боунс. Такой корабль, который достаточно быстр и технически оснащен, чтобы улететь туда, куда не добралась Империя. Знаешь, в чем ирония? О, Леонард еще как знает. Он поджимает губы и негромко произносит: — Такие корабли есть только у Империи. — Вот именно, — Джим не смеется, — только у Империи. Между ними повисает молчание. Леонард переступает с ноги на ногу, проверяет датчики на экранах, прикрепленных к постели Джима, и не выдерживает все-таки, спрашивает его быстро, искренне, горячо: — Почему ты отпускаешь его? Он не добавляет “это же ты”, “ты бы мог убить его”, “так не принято” — Джим и сам все это знает. — Потому что я его понимаю? — Джим пожимает плечами и морщится от боли снова, — потому что я на его месте тоже попытался бы сделать так. Потому что верность Дому всегда проигрывает верности собственной кровной семье. Джейла говорила: они умеют выбирать тех, кто по-настоящему становится частью Дома. Теперь он, кажется, начинает понимать, что это значило. — Ты думаешь, — Боунс замирает, его рука останавливается на половине пути к капельнице с физраствором, — что я мог бы сделать также? Джим смотрит на него внимательно, серьезно, но все равно улыбается одним уголком губ. — Разве нет? — почти ласково спрашивает он. Как будто предательство Леонарда — очевидная, неотвратимая вещь, почти смешная шутка, понятная только им двоим. Это больно. Он не ожидал, но такой вот насмешливый Джим, желающий его, но не доверяющий ему — совсем, вот это — очень больно. Леонард опускает ладонь на постель, и пальцы его сами по себе сжимают простынь до белых костяшек. Он дышит: один вдох, второй, третий. Отвечает: — Нет. И тянется к Джиму весь, целиком, одним мягким, уверенным движением. Его пальцы зарываются в жесткие светлые волосы, сжимаются — аккуратно, едва ощутимо, не повредить, не задеть, не сделать больно. Он и сам не ожидал, что поцелуй случится сейчас, но он случается; у Кирка сухие губы, едва солоноватые от крови, он улыбается ими, не ожидая, а потом раскрывает их — на, целуй. Они неловко стукаются зубами, Леонард прерывисто дышит, отстраняясь, облизывается и говорит снова: — Нет. Не смей так думать. Ему все равно, что Кирк смеется, потому что он — абсолютно серьезен. Всю следующую неделю доктор Маккой проводит со своим хозяином. Ему не нужна помощь — он закрывает дальнюю палату своим личным кодом, взломать который может только сам Джим, и передает все остальные дела медсестрам. Думает — будь здесь Кристина Чэпел, она бы быстро взяла все дела в свои умелые руки; не выдерживает, делится этим с Джимом, и тот кивает почти с уважением: — Да, она была сильной. Леонард, меняющий ему повязку, неловко замирает. Пальцы его касаются порозовевшей, новой кожи, едва затянувшей рану, и Джим вздрагивает от прикосновения. Он и так неплохо умел читать настроения своего врача, и теперь, за проведенные вместе сутки, достиг в этом почти совершенства: — Спрашивай. Боунс ворчит — чертов мальчишка опять угадал. Он кропотливо заклеивает рану, опускает больничную рубашку Джима и только потом говорит: — Ты не жалеешь, что отпустил ее? — Нет, — Джим ловит пальцы Леонарда в свои и переворачивает его руку ладонью вверх. Этот простой жест полон доверия — к нему, к Джиму; Леонард не сопротивляется. Он ловит кончиками смуглых пальцев щеку Кирка, уже тронутую щетиной, и улыбается одним уголком губ. — Вставай, капитан. Джим спускает ноги с постели. — Откуда ты узнал это? — Одна медсестра назвала тебя так, пока ты был без сознания, — о том, что произошло, Боунс уже начинает забывать. Это легко, когда теплый Джим прижимается к нему боком и закидывает руку на его шею. — Глупая девочка, — говорит Джим почти нежно, и Леонарда не совсем ожидаемо пробивает ревностью. — И правда глупая, — ворчит он, — не пускаю ее к лаборатории, в прошлый раз она чуть не уронила мои… — Боунс, — мягко зовет его Джим. — Что? — Не ревнуй. Леонарду сложно спорить с Кирком, когда тот практически висит на нем, слишком слабый, чтобы ходить самостоятельно; он только ворчит: глупый мальчишка, я не ревную, и умалчивает о том, как хочется ему спросить, со сколькими в этом доме он спал. — Боунс, — у Джима еще нетвердая походка и слишком мягкие, едва ощутимые прикосновения, но он разворачивает за подбородок к себе также властно и настойчиво, как раньше, — Бо-унс. Мой прекрасный Боунс. Леонард старается не смотреть на его улыбку — заведомо проиграет. — Что? Они с Джимом так чертовски близко, как не были никогда, всем телом, почти животом к животу. Даже в ту первую ночь знакомства, когда приходилось зашивать его, а кровь — заливала пальцы. Даже в их первый поцелуй. — Семья работает совсем не так, Боунс, — Джим усмехается, — глава семьи заботится о своих, а не трахает их когда ему вздумается. Понимаешь? Леонард поднимает глаза. Они совсем не такие яркие, как у Джима, и это кажется ему правильным. Он почти чувствует, что создан для этого — стоять и смотреть. — У главы семьи, — продолжает Джим, — есть только один партнер. Леонард слушает. Джим Кирк переворачивает его мир, легко, просто потому, что когда-то ему так захотелось. Переворачивает несколько раз с момента их знакомства, но сегодня — особенно сильно. Леонард вдыхает, выдыхает, опускает глаза. Ему кажется, что Джим слышит, как громко стучит его сердце, и это, блядь, не должно было быть так. Не с мальчишкой, смешливым и жестоким одновременно. Эгоистичным и понимающим — одновременно. Боунс вертит характер Джима, как сложную головоломку, и он упрямо не окрашивается только в один цвет, там столько всего, что не понятно, почему он еще не лопнул. Леонард тянется к нему (вперед и сердцем), мягко поддевает носом нос, и они ненадолго замирают в почти невинном жесте близости и понимания. — Ты бесишь меня, так и знай, — Маккой ворчит, поджимает губы. — Все бесит, — ему хочется закрыть Джима от всего мира, лишь бы дать ему спокойно восстановиться. — Давай, шагай, чего встал. Джим издает короткий смешок: — Как скажет мой лечащий врач. И шагает, крепко держа Леонарда за руку. Джейла приносит Джиму выглаженную сине-золотую форму. Она ложится как влитая, совсем как раньше, и Леонард не выдерживает — аккуратно стряхивает невидимую пылинку с плеча Кирка, прежде чем тот выходит из своей палаты. На этаже его встречают почти все, кто свободен от дежурства — под их громкие, стройные аплодисменты Леонард вдруг осознает, что они хлопают не потому, что им страшно, не потому что так нужно. Они действительно рады. Здесь, на Терре, в самом сердце Империи, в доме, на каждой стене которого висит Имперский флаг, есть люди, для которых семья — не пустое слово. Джейла стоит рядом с Леонардом, красивая, яростная, и он точно знает — за Скотти или за Джима она убьет не раздумывая. И за него, Леонарда, тоже. — Джим решить что делать с Фредом? — спрашивает она шепотом, когда все расходятся по делам, и они остаются в медотсеке вдвоем. Леонард ворчливо пожимает плечами. Он не знает, имеет ли он право говорить о планах Джима, боится, что сказанное слово может подорвать едва-едва установившееся между ними доверие. Он еще сам не верит, что они с Джимом — теперь вдвоем. (Он не может произнести “вместе” даже внутри своей собственной головы.) — Я не знаю, — он наконец отвечает. — Это сложно, Джейла, ладно? — Он собирается отпустить его, — она даже не спрашивает, — как Кристину. — Собираюсь, — они синхронно поворачиваются, смотрят на Джима. Тот стоит в дверном проеме, сияющий, живой, с широкой улыбкой. Джейла чуть смущенно смотрит в ответ. Рядом с Джимом она по-странному робеет, как будто чует в нем настоящую силу. — Джим, — Леонард шагает к нему и протягивает руку. Он берется, доверительно подставляя ладонь, и переплетает их пальцы. Маккой чувствует тепло его руки и он почти готов поклясться, что слышит шепот Джейлы: “я так и знать”. — Мы его отпустим, — Джим говорит с ними двумя, но смотрит — только на Боунса. — Я сказать Скотти, — Джейла спрыгивает с кушетки и уходит, стуча своими тяжелыми ботинками. Они остаются вдвоем; глаза у Джима — снова сияют. — Что ты собираешься делать теперь? Поговоришь с ним сам? Леонард неторопливо гладит большим пальцем теплое запястье Джима. Он еще не чувствует себя как дома, потому что от Кирка все еще веет (едва ощутимо, но) опасностью и тревогой, но он уже чувствует себя спокойным. Твердо стоящим на ногах. И этого — уже много. — Нет, — Джим качает головой, — я напугаю его. Он будет чувствовать подвох. Скотти отпустит его, а всем остальным — скажет, что он убит. Леонард смаргивает. Он понимает, зачем Джим делает это, и его доверие — его честные действия, которые Джим не скрывает, — заставляют его волноваться. — Ты все еще думаешь, — Кирк как будто угадывает мысли, — что ты слишком много знаешь, и я собираюсь убить тебя? Леонард едва слышно нервно выдыхает: — Может быть. Он шутит, но в каждой шутке — есть огромная доля правды, особенно, если ты на Терре, и Джим прекрасно знает это. — Посмотри на Скотти и Джейлу. — Его тяжелая, уверенная ладонь ложится на холку Леонарда уже привычным жестом, и тому вдруг хочется потянуться ближе, как котенку, ласково потереться щекой. Это желание неожиданное, терпко-сладкое, от него в животе ужасно и хорошо одновременно. Джим уверенно разворачивает его к себе, и они оказываются прижатыми друг к другу животами, бедрами, боками (там у Джима совсем еще тонкая, нежная кожа под кителем). — Тебе хочется быть со мной также? — Также? На ответе сосредоточиться невероятно сложно, когда губы Джима — совсем рядом. Они целовались всего один раз, и теперь Маккою хочется еще — снова понять, как это. — Принадлежать мне, — негромко, легко поясняет Джим. В голове всплывают слова того, другого Леонарда, который голограммой выгибался на постели перед своим хозяином. Его хриплый, довольный голос. Джим, я твой. — Разве я не принадлежу тебе? — Леонард поворачивается к Джиму боком, демонстрируя темное клеймо на шее. Он щурится в ответ: — Ты знаешь, о чем я. О, Леонард знает, еще как. Джим еще не догадывается, но очень скоро поймет, какие сны снятся его врачу по ночам, как он с нежностью думает о своем хозяине; как он хотел бы, чтобы Джим выжил, и в этом было больше правды, чем в любой из его ворчливых фраз. Леонард даже думает, что ему действительно идет прозвище Боунс. Он никому бы, кроме Джима, не позволил так называть себя, но он уже почти смирился с ним — и это тоже дорого стоит. — Возможно, я знаю, о чем ты, — нехотя отвечает он. Джим расплывается в улыбке: — Это что, флирт, Боунс? — Капитан? — Джим вскидывается, тут же становится серьезным. На пороге стоит Чехов, на нем такая же форма, которая была на Джиме в их первую с Маккоем встречу. Он уже понял, что такую форму — нейтральную, самую простую, только чтобы определить свою принадлежность к Империи (и скрыть принадлежность к Дому), — они надевают тогда, когда выходят в город. Значит, Джиму нужно идти. — Я просил, Павел, — строго замечает Кирк, — не сейчас. — Прошу прощения, мистер Кирк, — Чехов наклоняет голову, внимательно разглядывая их двоих. Он — любимец Джима, один из самых близких его людей и лучших его солдат, это очевидно. — Посол Спок прибыл. Это имя Леонард уже слышал от Джейлы: посол Спок был вулканцем, который решил покинуть свою планету и служить Империи, которая уважала наличие тайн. Он остался на Терре, потому что здесь у каждого были свои скелеты в шкафу; на вулкане же это было неприемлимым, и Спок, если бы не сбежал, должен был быть приговорен к смерти. Джейла говорила, что его тайну знает Джим — именно Джим принял Спока в ряды Имперцев и поручился за него перед Императором. — Мне нужно идти, — Джим по лицу Маккоя видит, что он прекрасно понял, о ком идет речь, но ничего объяснять не торопится. У него во взгляде появляется то самое, холодное и металлическое, чужое, что так пугает Леонарда. — Конечно, — он чувствует себя так, будто Кирк окатил его холодной водой с ног до головы. Его молчание — задевает. Особенно после слов о доверии. Именно поэтому он, не удержав свой южный нрав, добавляет почти язвительно: — Как скажет хозяин. Джим все-таки уходит; он уходит, как и всегда, оставляя Леонарда с дурацким ощущением, что его наебали. Оно скребется, беспокойно толкается изнутри в стенки грудной клетки. Леонард грызет нижнюю губу, абсолютно не замечая, что на языке уже становится солоно от крови. Он думает: Джим ушел, ничего ему не сказав. Сначала вынул его жизнь, вытряс из нее все, обнажил его кости — Боунс, Боунс, Бо-унс, — а потом ушел вот так. (Он еще не знает, что это чувство можно называть ревностью, он никогда в жизни не ревновал Джослин, потому что ее доверие ему не было нужно.) Они сблизились, и все, что Джим скрывал от него, нависло над Маккоем дамокловым мечом. В кабинет Кирка Леонард пробирается совсем не для того, чтобы посмотреть там что-то, украсть или выведать чужую тайну. Всю свою жизнь он был выше этого, и изменять своим принципам не собирался. Нет, он пробирается туда, чтобы оставить на столе Джима записку: пока ты занят делами, я хочу проведать Джоанну. Обещаю вернуться. Он хочет, чтобы Джим нашел этот клочок бумаги, — с ненавистным имперским вензелем, как и любая бумага в этом доме, — полный искренних чувств. Со скупыми фразами, но полный обещания — я вернусь, я оправдаю твое доверие. Нашел и ждал его, думая о том, что Леонард может и не вернуться; а потом увидел бы его в коридорах, все такого же, затянутого по самое горло в медицинскую форму, улыбающегося одним уголком губ, и понял — он может ему доверять. Именно поэтому Леонард оставляет записку на самом виду. Он сам теперь выглядит до боли похожим на мальчишку-солдата, который вломился в его дом (жизнь) и вывернул все наизнанку своими цепкими пальцами. Форма больно сдавливает запястья, шею и грудь; Маккой старается дышать как можно тише и спокойнее, когда запирает за собой дверь в Дом. Гравий под ногами едва слышно шуршит, и Леонард не позволяет себе выдохнуть до конца, пока шуршание под его ногами не сменяется хлюпанием липкой грязи. Он входит в гетто — сам, пешком. Добирается до своего дома за полтора часа. На двери больше нет красного креста, нет и имперского вензеля. На двери даже нет номера дома, только завядший букет цветов, который Джослин ставила раньше на крыльцо. — Леонард? — Джослин выходит в прихожую с фазером в руке и его именем на губах. Ему мгновенно становится жаль ее — постаревшую, с едва заметными темными кругами под глазами. Она одета в гораздо более дорогое платье, чем те, которые носила, пока они жили вместе, но на лице ее гораздо меньше счастья. — Джос. — Именно жалость толкает его вперед, в объятия, от которых он совсем отвык. Джослин прижимается к нему всем своим хрупким, девичьим телом, и мелко-мелко дрожит, замерзшая и наполненная тоской. Она обвивает его шею руками, выдыхает теплое облачко воздуха и вдруг целует его — беспорядочно, быстро, в шею, щеки, отросшие волосы. Леонард встряхивается, у него под веками всполохи — так сильно он жмурится, пока ждет, что это прекратится. Он знает: нельзя. — Джос, Джослин, остановись, — он наконец-то отцепляет ее от себя, ставит перед собой. Джослин тут же обхватывает себя руками, кончики пальцев у нее холодные, неживые. — Я твоя жена, — начинает она, но Леонард останавливает ее одним жестом: — Ты больше не моя жена. — Все, что он чувствует с ней — усталость, от которой хочется освободиться под теплыми руками Джима. — Тебя не было всего полгода, — говорит Джослин в ответ, понижая голос, почти шепотом, — когда ты успел стать таким? Он не успевает ответить, хотя ему есть, что сказать. Лицо Джослин меняется, губы вытягиваются от ужаса; она смотрит за спину Леонарду и судорожно вдыхает. Империя научила их бояться. — Каким же он стал, по твоему, Джослин? — из уст Джима имя его бывшей жены звучит дико и неприятно. Он стоит на пороге, руки сжаты в кулаки, сине-золотой китель наброшен поверх домашней рубашки. Джим явно торопился, собираясь сюда, и Леонард не понимает — зачем? Он ведь пообещал вернуться. — Я не буду говорить с тобой, — она справляется со страхом, вытягивается стрункой. — Ты пришел в мой дом. Джим наклоняет голову, поджимает губы. Он совсем не смотрит на Леонарда, и это беспокоит. — Ты пытаешься отобрать мое, и я пришел в твой дом, чтобы забрать это обратно, — он мягко закрывает дверь за собой, удерживая ладони на ручке, — твоей дочери здесь нет, на твое несчастье, и если ты не закроешь свой рот, я буду гораздо более резок. Леонард вскидывается: — Где Джоанна? Я пришел сюда увидеть ее. — Джоанна у моего отца. — Джослин делает шаг назад, упираясь лопатками в стену. Она не из тех, кто бьется, она их тех, кто хитроумно прячется, но сейчас — прятаться негде. Грудь у нее вздымается туда-сюда, волосы липнут к повлажневшей от пота щеке. В Джослин просыпается то, что так сильно не любил в ней Леонард — трусость. — И ты никогда не увидишь ее, если я умру, — Маккой поворачивает голову к Джиму и поджимает губы, мол, разберись с этим. Джим смеется: — Кто сказал, что ты умрешь? За кого ты меня принимаешь. Он кивает подбородком на кухонный стол. Тот самый, за которым Леонард зашивал его полгода назад (в какой-то другой жизни). — Садись. Джослин ступает по полу так неслышно, будто пытается испариться; перестать существовать. Опускается за стол, чинно складывает ладони. Если ей и страшно — не подает виду. — Мы уходим? — Леонард пытается тронуть Джима за локоть, но тот не дается. Шагает в сторону. — Джим? В лицо он тоже не смотрит. — Садись напротив.