Не дай ему уйти

      Жгучеедкие сыроежки появлялись в конце месяца Последнего Зерна, и Ливия с трудом сохранила равнодушное выражение лица, когда мать сообщила, что пора их собирать. Через седмицу сидения дома ей хотелось биться головой об стену, так что поездку за сыроежками она восприняла как благословение Акатоша. Два платья, шерстяная безрукавка, несколько смен белья, а заодно тетради, карандаши и чернильница с набором перьев были завёрнуты в льняное полотенце и уложены на дно сумок. Оставалось вывезти только зимний меховой плащ, только как это сделать, если в арчемаки он не поместится? Разве что распороть на куски, и тогда раза за три она его вытащит из города. Но этих трёх раз не будет, потому что в середине месяца Огня Очага отцветает ипомея, а значит, её пошлют собирать корни. И всё, двадцать седьмого Огня Очага – праздник Сбора Урожая. Значит, бежать нужно, когда она поедет за ипомеей, и значит, вывезти его она не успеет. Придётся просить о помощи Каро.       Жгучеедкие сыроежки росли в предгорьях Хартленда, однако, прежде чем ехать туда, Ливия сделала крюк, забрала из двух тайников конспекты, книги и одежду и во второй половине дня, когда солнце уже начало удлинять тени, обустроилась на берегу мелкого тёплого озерка лигой южнее Синей дороги. Погода была тёплой, хотя дыхание осени уже чувствовалось и в росных прохладных ночах, и в первых жёлтых листьях, и зацветающих астрах и хризантемах. Девушка спрятала вещи в тайник, развела костёр и поставила разогреваться тушёный картофель, а пока он грелся, с удовольствием искупалась в тёплом ещё, прогревшемся за лето озерке. А затем, поужинав, долго сидела на склоне холма, глядя на закат.       Может быть, он сейчас тоже смотрит на закат…       Следующие два дня поиска жгучеедких сыроежек ничего не дали. Она встретила, пожалуй, все остальные виды – и жгучую сыроежку, и едкую, и уксусную, и желчную, и какую угодно – а вот именно жгучеедких не было. И только в середине третьего дня ей стали попадаться прогалины с россыпями ядовито-красных шляпок, которым бы ещё дать подрасти. Ливия прождала два дня, полазила по окрестностям, а около заброшенной шахты посреди разрушенного шахтёрского посёлка на неё напал имп. Ливия довольно ловко зарубила его мечом, аккуратно вырезала его желчный пузырь, а затем, осмелев, сунулась в шахту. То ли она расслабилась, то ли второй имп оказался более проворным, но на этот раз победа стоила ей сожжённой рубахи и синяка в пол-лица. Девушка вытащила трупик на улицу, вырезала и у него пузырь, но больше рисковать побоялась. За два желчных пузыря импа Доната Ромален даст восемь золотых, это немного, но всё же деньги. После этого она вернулась в долину за сыроежками, на следующее утро собрала их и поздно вечером, успев как раз к закрытию ворот, вошла в Чейдинал.       Доната Ромален, оценив свежесть желчи и объём пузырей, расщедрилась на девять золотых, а заодно смазала ей щеку заживляющей мазью. Дома мать посетовала, что сыроежки маловаты, Антония поохала над её видом, и Ливия пошла ставить греться воду – в кои-то веки очаг был свободен. А пока отмокала в чане, долго рассматривала свои руки. После жгучеедких сыроежек они всегда зудели и чесались, а смазала их кремом Сальвия – и ни малейшего раздражения. Даже огрубевшая за лето кожа стала мягче.       Да, поистине волшебный крем, за такой будут платить, не скупясь. И Лукреция Дареллия спать спокойно не сможет, пока не узнает секрет его приготовления. И рассчитывает на то, что Ливия, выйдя замуж за Сальвия, сумеет его выведать.       Поменять дочь на рецепт крема, который позволит озолотиться… Да, это в духе Лукреции Дареллии…       Время тянулось страшно медленно, дни казались бесконечными. Ливия сушила сыроежки, измельчала веточки лаванды, мешала в чанах кипящее мыло, играла с племянниками и нервничала. Каро вынесла из города её зимний плащ и спрятала в госпитале. Праздник Сбора Урожая неумолимо приближался, минула середина месяца Огня Очага, а мать и не заикалась о том, что Ливии нужно ехать за корнями ипомеи. В конце концов Ливия сама осторожно задала ей этот вопрос.       – Мне не нужна ипомея в этом году, – огорошила её мать, – её с прошлого года много осталась. Сиди дома.       – Понятно, – пробормотала Ливия, отворачиваясь к чану, чтобы мать не увидела слёз отчаяния.       Вечером она вышла на крыльцо. Было холодно, по небу ползли низкие тучи, ветер срывал с деревьев желтеющие листья, накрапывал дождь. Город затихал, где-то ещё стучал кузнечный молот, квохтали куры, кто-то смеялся. Ливия села на ступеньку и приложила к губам флейту.       Завтра двадцатое Огня Очага, в предыдущие годы в это время она уже была на подъезде к Солитьюду. Теперь она точно опоздает к началу занятий, но лучше опоздать, чем остаться здесь. Попросить Каро, чтобы она сказала матери, что Ливия поехала по её просьбе за какими-нибудь поздними мухоморами, и бежать. Завтра же, потому что ни одного дня она больше дома не выдержит – сунет голову в петлю.       И остро встал в памяти заснеженный Скайрим. Летом она его не видела, поэтому ей казалось, что Скайрим и снег – понятия неотделимые. Когда на улице от мороза перехватывает дыхание, а они в общежитии сидят у пылающего камина и играют и поют. Читает в углу ворчливый Ураг, вышивает Осбурх, делает домашнее задание Берг, что-то строгает Варний. И все поют. И если вслушаться, то у каждого человека свой неповторимый голос. Безупречный у Тальсгара, опытный у Арнульва, гладкий у Корисары, задорный у Эдис, и…       И чуть гортанный акцент, слишком мягкое для нордского языка «л» и, наоборот, слишком твёрдое «к». И улыбка, такая разная – бывает мягкая, бывает весёлая, или смущённая, или задорная. И то, что он никогда не заходит в женское крыло, потому что у него на родине это не принято. И его упражнения с мечами на заднем дворе Коллегии. И то, как сладко замирает при виде его сердце, а мир становится таким полным и таким уютным. И хочется ему что-нибудь сказать, и страшно, слова застревают в горле. И хочется смеяться от счастья, когда он сам заговаривает с ней…       Где ты сейчас? Уже в Солитьюде? Нет, вряд ли, ты приезжал одним из последних, уже после начала занятий. Ещё в Хаммерфелле, или уже в Скайриме?..       – Ливия, прекрати, – мать выставила на улицу таз с грязным бельём. – От твоей музыки уши вянут. Иди сыроежки растолки.       Ливия убрала флейту и поплелась на кухню. Сестра, уже уложившая детей спать, выставила на стол корзину с сухими жгучеедкими сыроежками и засыпала их в ступку. На полу была лужа.       – Что это? – спросила Ливия.       – Ой, не наступи, это я масло разлила, – Антония ловко выбирала сухие грибы. – Поставила воду греться, потому что холодной его не отмоешь.       Ливия подтащила к столу вторую ступку и замерла от пришедшей в голову мысли.       Жгучеедкие сыроежки ещё не сошли. Вот же оно – прикрытие её побега!       Она незаметно примерилась, стала рядом с лужей масла и пододвинула к себе корзину с сыроежками. Сделала шаг вправо, наступила на лужу, потеряла равновесие и, чтобы не упасть, попыталась ухватиться руками за стол. Но под руки попалась корзина. Сухие хрупкие сыроежки посыпались прямо в масло, Ливия попыталась их поймать, но не удержалась на ногах и свалилась прямо на них, вмяв их в масляную лужу.       И мысленно похвалила сама себя – вот так без подготовки уничтожить четверть их запаса сыроежек – мастер Терций был бы доволен.       Антония смотрела на неё круглыми глазами:       – Ну ты даёшь, сестрёнка, – она обошла стол и посмотрела на поднимающуюся с пола Ливию, вымазанную в масле, и грибы, пришедшие в полную негодность.       – Я съезжу за сыроежками, – Ливия вжала голову в плечи, – не говори только маме.       – Заметит, – сестра с сомнением посмотрела на дверь. – Да и как ты ей объяснишь, зачем тебе надо уехать? Они далеко от Чейдинала растут?       – Да, – вынуждена была признаться она. – День добираться нужно. Но скорее всего, там уже всё подмели алхимики, и нужно уходить выше в горы.       – На день я могла бы тебя прикрыть, – покачала головой Антония, доставая из печи котёл с горячей водой, – но на два или больше… Да и как мы потом с тобой их незаметно высушим? Нет, сестрёнка, лучше сразу признаваться…       Потом был скандал. Ливия стояла перед матерью, опустив голову и не сдерживая слёз, выслушивала привычные обвинения в неловкости, нерадивости и избалованности. Антония пыталась выгородить сестру, объяснив, что это она разлила масло, но мать отрезала, что масло разливают регулярно, но ещё никто, кроме Ливии, не смог угробить за раз целую корзину сыроежек. И под конец заявила, что, пока жгучеедкие сыроежки не сошли, Ливия опять поедет за ними. Завтра же. Несмотря на дождь и холод. Может быть, прогулка по такой погоде научит её аккуратности.       Невольно вырвавшуюся улыбку облегчения пришлось маскировать в гримасу.       – И нечего кривляться, – сухо бросила мать. – Не дочь, а наказание. За что ни возьмётся, всё испортит. Ой, намучается с тобой Флавий, как я всю жизнь мучилась.       Второй акт трагикомедии отыгран блестяще. Мастер Терций одобрил бы.       Рано утром, когда ещё толком не рассвело, Ливию разбудил голодный плач Нумы. Девушка наспех проглотила тарелку холодной перловки, а когда обувалась в тёмной прихожей, к ней вышла Антония, держа на руках сытого и агукающего Нуму. Понаблюдала, как она подпоясывается мечом и кутается в плащ, а потом протянула ей свой серебряный с красным пиропом браслет.       – Возьми, – тихо сказала она.       – Зачем? – не поняла Ливия.       – Это за Гленроя. Может, пригодится тебе. Продашь, если что.       А сестра, оказывается, понимает, что Ливия не за сыроежками едет…       – Та мазь, – попыталась отказаться она, – стоила бы меньше, чем этот браслет.       – Не в цене дело, – покачала головой сестра. – Та мазь спасла ему жизнь, и если бы не ты… Жизнь не имеет цены, тем более жизнь любимого человека. И этот браслет… Прошу, возьми его просто как благодарность.       Ливия помедлила, но взяла украшение и спрятала его в сумку.       – Удачи, – серьёзно пожелала Антония.       Ветер нёс сорванные с деревьев листья, моросил холодный дождь. Ливия почти бежала к конюшням, несмотря на тяжёлые сумки, в которые она впихнула и мешочек гречки, и посуду, и топор, и просмоленный навес от дождя, и верёвку и ещё много разных мелочей, необходимых в далёком пути. А на выходе на главную улицу едва не налетела на отца своего жениха – немолодого, сутулого и вечно хмурого имперца без трёх пальцев на правой руке. Он молча взял у неё сумки, и Ливия сжалась, ожидая, что он выскажется по поводу их веса. Но Флавий ничего не сказал.       – За ипомеей? – хмуро спросил он. – Лукреции опять невтерпёж, что она гонит тебя в такую погоду?       – Нет, не за ипомеей, – призналась Ливия. – Я вчера испортила корзину жгучеедких сыроежек, вот мама послала восстанавливать запас.       – Дурной пример заразителен. Сальвий испортил редворт, ты – сыроежки, я уже боюсь думать, что вы вместе будете портить у меня дома.       – Зачем вы тогда хотите женить Сальвия на мне, если я приношу только неприятности? – спросила Ливия.       – Я этого не говорил, – процедил он. – Это твои слова. А женю, потому что более подходящей невестки в Чейдинале не найти. Ты умеешь добывать ингредиенты, характер имеешь нормальный – чего ещё желать? Правда, последнее время стал подумывать, может, самому на тебе жениться, – он бросил на неё пытливый взгляд исподлобья. – Что ты на это скажешь?       – Что хрен редьки не слаще, – машинально призналась Ливия и запоздало прикусила язык.       – По крайней мере, честно, – кивнул Флавий.       – А почему вы не женитесь на моей матери? – рискнула спросить она.       Он усмехнулся, не изменив вечно хмурого вида.       – Характер твоей матушки далёк от божественного. Мы с Сальвием живём тихо, спокойно, а если в мой дом войдёт твоя матушка, тишина и спокойствие закончатся. Это во-первых. Хотя как алхимик она гораздо лучше тебя, здесь не поспоришь, но я не готов менять спокойствие в доме на материальную выгоду. А во-вторых… Ты похоронку твоего отца видела?       – Вы же знаете, что нет.       – Вот и я не видел. И никто кроме твоей матери не видел. И документы о начислении вам пенсии в Чейдинал не приходили. И половинки медальона отца у твоей матери нет.       – Какой половинки медальона? – Ливия недоумённо посмотрела на него.       – Каждый легионер при призыве получает медальон, на котором выбиты его имя, номер легиона, когорты и центурии…       – Я это знаю, – перебила она его. – Но присылать с похоронкой половинку медальона – сиродильские легионы так не делают.       – Именно Десятый Сиродильский легион так делает, – возразил Флавий. – Десятый легион высылает с похоронкой и распиленный медальон.       – Но мама ничего не говорила про половинку медальона!       – Да, – хмуро подтвердил он, – она ничего про медальон не знала и говорила, что в похоронке его не было.       – Значит, должна была быть пометка, что медальона на теле не было.       – Пометки тоже не было. Лукреция не знала, что она должна была быть.       – И что это значит?       – То, что у Лукреции Дареллии нет доказательств того, что её муж мёртв, и она не может считаться вдовой и выходить второй раз замуж.       – То есть вы хотите сказать…       – Я хочу сказать только то, что я сказал, – с расстановкой произнёс Флавий. – Всё остальное – твои домыслы. Чтобы узнать, что стало с Ливием Дареллием, нужно посылать запрос в Десятый Легион, но для начала нужно этот Десятый Легион найти. Потому что сама знаешь, что из Хаммерфелла он выведен, а в Сиродиле его никто не видел.       – Капитан Ульвен два раза посылал запрос в Десятый легион, но ответа не получил.       – Значит, надо было послать третий.       На конюшне Флавий помог ей заседлать лошадку и приторочить сумки. Хмуро посмотрел на дождь, булькающие лужи на дороге и подал Ливии повод.       – Ну, едь, – угрюмо напутствовал он.       – Спасибо, что помогли, – искренне поблагодарила его девушка.       Прежде чем двинуться по Синей дороге, она заглянула в госпиталь. Каро, ненадолго оторвавшись от пациентов, отдала ей её зимний плащ, рассказала, что ещё седмица – и Гленроя можно будет отправлять домой, обняла подругу, пожелала счастливой дороги, попросила написать по приезду и поспешила назад к больным. Ливия скрутила плащ в скатку, сооружённую из просмоленного навеса, приторочила на крупе лошади и пустила лошадку рысью вниз по Синей дороге. Забрала из тайника вещи, перепаковала под моросящим дождём сумки, вернулась на Синюю дорогу и за соляной шахтой свернула с неё на узкую разбитую дорогу. В прошлые годы она ездила в Бруму через кольцевую дорогу вокруг озера Румаре, но сейчас там стояли талморцы, и приходилось пересекать Хартленд наискосок, чтобы с Синей дороги выехать прямо на Серебряную, ведущую к Бруме.       Под копытами лошади захлюпала грязь. Дорога довольно круто пошла вверх, лошадка перешла на шаг, а Ливия невольно вспомнила разговор с Флавием.       Десятый легион, оказывается, высылает с похоронкой на легионера и половинку его медальона. Но мать никогда не говорила ни о медальоне отца, ни о пометке об его отсутствии. И Флавий утверждал, что мать не знала, что они должны были быть. Впрочем, Ливия тоже не знала, из Чейдинала солдат набирали в Восьмой легион, в Десятый же шли уроженцы графств Анвил и Кватч, и из Чейдинала в Десятый легион ушёл, наверно, только её отец, во всяком случае, больше ни о ком, кто был бы направлен туда, Ливия не знала. Потому и некому было рассказать ей, какие там порядки.       Но что теперь с этим знанием делать? В Бруме стоит Первый легион Его Императорского Величества Тита Мида II, там можно будет уточнить, действительно ли Десятый легион должен был выслать половинку медальона, а заодно спросить, может, им известно, где он сейчас. Если известно, можно будет самой послать запрос на отца.       Но что означает, что похоронка пришла без медальона или пометки? Хотя в легионе тоже люди служат, могли и ошибиться, забыть…       Она вздохнула, выныривая из мыслей, отодвинула от лица ветку дуба и посмотрела на размокшую от дождей дорогу. На душе, несмотря даже на тяжёлые размышления о судьбе отца, впервые за несколько месяцев было почти спокойно и легко.       Она едет домой. Пусть дорога долгая, пусть дожди, холод, снега – это неважно. Она наконец-то возвращается домой.