Не дай ему уйти

      Солнце красило в алый цвет аккуратные мощёные улицы Хелгена, соломенные крыши и деревянные стены домов. Было людно, продавцы на рынке заканчивали работу и убирали товар с прилавков, играли дети, горожане после трудового дня обменивались сплетнями с соседями. Низкорослая и мохноногая лошадка катила тележку, груженную бидонами с молоком, алхимик сгружал у крыльца алхимической лавки тюки с какой-то травой, двое молодых ребят в грязных передниках волокли деревянный ящик, заполненный пузатыми бутылками с вином. И вокруг чувствовался вечерний покой и беззаботность: все дела уже сделаны, можно и отдохнуть, поболтать с соседями, пропустить стаканчик вина, постучать костями и со спокойной душой пойти спать.       Только Ливии не было места в этой вечерней беззаботности.       Голова соображала плохо, ранение давало о себе знать, и она проскочила мимо домика лекаря, спохватившись об этом, только когда упёрлась в колодец посреди небольшой площади. Пришлось возвращаться, но там её ждала неприятная новость.       – Помер наш лекарь-то, – охотно поделилась с нею новостью пожилая женщина, открывшая ей дверь. – Вчерась-то и преставился. А до того две седмицы всё за сердце держался, травки свои пил, да не помогли травки. Вот, сегодня схоронили-то.       – А ученик у него есть?       – Как не быть – есть, да только вызвали его кудай-то в деревню, мужика там медведь помял, вот он сразу опосля похорон и поехал, сказал, сегодня не вернётся.       Ливия подавила приступ отчаяния. Придётся идти в крепость и искать военного целителя, а это – через полгорода. И скамп уже с тем, что она орать будет, достали бы поскорее, чем ходить вот так, когда боль пульсирует и в руке, и в спине, и в груди.       На крепостной двор стражники пропустили её, ничего не спросив. Людей там было немало, и гражданских тоже. Ливия постояла некоторое время, пытаясь сориентироваться, куда ей нужно, и направилась к одной из башен. На крыльце она едва не столкнулась с каким-то алик'рцем в белой куфии и халате, не глядя, пробормотала извинения, и уже взялась за тяжёлое кольцо двери, как услышала своё имя.       – Ливия!       Она обернулась. Алик’рец стоял, смотрел на неё и улыбался, а она тупо пыталась понять, почему его голос ей так знаком.       – Не узнаёшь?       И Ливия ахнула, чувствуя, что её словно бы обдаёт волной жара и с головой захлёстывает невероятное счастье. Её первым порывом было броситься к нему на шею, она даже сделала шаг, но смутилась своей импульсивности и остановилась.       – Боги, тебя что – не кормили в твоём Хаммерфелле?       Он засмеялся, так, как умел смеяться только он – как-то открыто, непосредственно.       – Еда была, – признался он, – воды было мало, мы в пустыне почти всё время сидели. И чтобы не усиливать жажду, ели очень мало.       – А ты что здесь делаешь?       – Отмечаться у коменданта ходил и подорожную заверить.       Ливия недоверчиво посмотрела на него:       – Ты что – легионер?       – Да, – он чуть улыбнулся.       – Ты же был наёмником.       – Был, но… Я всегда хотел служить в легионе, и сейчас… появилась такая возможность.       – Случайно не в Десятом Сиродильском? – спросила она, понимая, что это пустая надежда. Что редгарду, уроженцу Хаммерфелла, делать в сиродильском легионе?       – В Седьмом Хаммерфельском, – он ожидаемо не оправдал её надежд.       – Тогда как ты… почему… – она запуталась в словах и умолкла.       – Почему я здесь, а не на войне?       – Да.       – Мой центурион отпустил меня доучиться, а официально я в отпуске по ранению. На самом деле там не такое ранение было, чтобы давать по нему отпуск, но он решил, что так меньше бюрократии будет.       – И отправил поправлять здоровье в здравницу на берегу моря Призраков.       Он тихо засмеялся:       – Точно… А ты почему здесь? Я думал, ты уже в Солитьюде.       – Так получилось… – она, забывшись, чуть шевельнула больной рукой и едва не застонала от боли. – Скажи, ты не знаешь, где военный целитель?       – С солдатами уехал в горы, где селем накрыло деревню.       Она без сил прислонилась к стене. Что теперь делать?       – Что случилось? – он подошёл к ней.       – У меня в плече два наконечника от стрел, – призналась она, прилагая все усилия, чтобы не зареветь от бессилия. – А лекарь в Хелгене умер, а военного – нет.       Он перестал улыбаться, его взгляд сразу посерьёзнел.       – Ты где остановилась?       – В «Медвежьей морковке».       – Это у самого въезда, – он несколько мгновений что-то прикидывал, затем сказал: – Пойдём.       Она молча пошла рядом с ним и вспомнила… Это в начале среднего класса было. Парень из младшего класса лез в окно, сорвался и осколками стекла разорвал себе кожу на руке, и именно Дивад ему зашивал. Эдис тогда посмотрела, как он ловко извлекает осколки и зашивает рану, и сделала вывод, что он или портной, или целитель. Помнится, он тогда посмеялся и признался, что не портной и не целитель, а наёмник, и с его жизнью постоянно приходится кого-то чистить и штопать, вот он и набил руку.       – Ты умеешь доставать наконечники? – обречённо спросила она.       – Да, – коротко кивнул он.       – Мне сказали, что они плохо сидят, что зубцами цепляют кость и сосуд.       – Доставать в любом случае надо.       Он привёл её на постоялый двор – она даже не сразу сообразила, что это другой, не тот, на котором остановилась она с подругами, и провёл в комнату. Там стояли две кровати, одна была завалена вещами, на другой лежали не распакованные седельные сумки, к которым был привязан ребаб в чехле. Дивад убрал их на пол, усадил Ливию на кровать и сказал:       – Показывай.       Она сняла плащ и здоровой рукой расшнуровала ворот рубахи. Дивад чиркнул огнивом, зажёг свечу, поставил её рядом на рассохшуюся тумбочку, сам аккуратно стащил с её плеча пропитанный кровью рукав и принялся осторожно ощупывать раны. Ливия закрыла глаза, сжимая зубы, сама не зная зачем. Особо больно не было, но чувствовать его пальцы на своём плече… Он ковырнулся в ране, и она невольно дёрнулась и вскрикнула.       – Потерпи.       Только бы не заорать, только не при нём…       Он отпустил её плечо, и она открыла глаза. Его вид не внушал оптимизма.       – Всё плохо? – невесело усмехнулась она.       – Они действительно сидят плохо, – он задумчиво смотрел на торчащие из ран древки. – Верхний развернулся в ране и зацепился за кость, чтобы его достать, нужно делать дополнительный надрез. Второй ещё хуже – зубец воткнулся в сосуд, и его нужно сначала вгонять глубже в рану, потом разворачивать и только так доставать. И плюс к этому ткани напитались кровью и отекли… Сиди здесь, сейчас приду.       Он ушёл. Ливия закрыла глаза, чувствуя, что ей уже всё равно. Плечо пульсировало болью, отдававшейся в грудь и спину, сказывалась кровопотеря и то, что сегодня она встала ещё затемно, весь день провела в седле без отдыха и еды – ела последний раз она ещё в форте Белого Прохода, днём есть не хотелось, а после ранения стало не до этого.       Вернулся Дивад с ведром воды, пустой деревянной лоханкой и кувшином, поставил их недалеко от входа и расстелил её плащ на полу между кроватями.       – Давай на пол, – он вымыл руки, поливая себе из кувшина над лоханью, затем достал из своих седельных сумок кожаный свёрток и развязал его. Внутри оказались кармашки с флаконами с зельями и хирургическими инструментами. Он вынул один флакон, прочитал надпись на нём, посмотрел на просвет. Зелья была половина. Он взял с тумбочки глиняную кружку, зачерпнул ею воды, вылил в эту воду зелье, имевшее зеленоватый цвет, поболтал, размешивая, и протянул Ливии:       – Пей.       – Что это?       – Обезболивающее, – он присел на корточки и поддержал ей кружку. – Полностью боль не снимет, но хоть приглушит.       На вкус оно было сладковатым и довольно приятным. По телу медленно стало разливаться тепло, боль в плече поутихла.       В комнату заглянул молодой имперец, одетый по-хаммерфельски, как и Дивад – в белую куфию, халат и шаровары.       – Искал?       – Искал. Придержать её надо будет.       Дивад посмотрел на Ливию:       – Тепло чувствуешь?       – Да, – губы двигались с трудом, в голове словно бы образовывалась пустота.       – Боль меньше стала?       – Угу.       Он помял её раненое плечо:       – Терпеть можешь?       – Угу, – она отстранённо подумала, что боли почти нет, и догадываясь, что это было не простое обезболивающее. Доната Ромален ей как-то объясняла, что обезболивающие бывают двух типов – на травах, способные лишь приглушить боль, и на наркотиках, которые снимают любую боль на корню. И Дивад явно напоил её наркотиком.       Только флакон такого обезболивающего стоит, как браслет Антонии…       – Всё, ложись, – он аккуратно взял её одной рукой за здоровое плечо, второй – под шею и помог лечь. – Яфар, держи.       Имперец прижал к полу правую руку Ливии, коленом придавив ноги. Ливия закрыла глаза. Дивад ещё раз ополоснул руки, коленями зажал больную руку в районе локтя, и девушка почувствовала, как он надрезает кожу и просовывает пальцы в рану.       Боли почти не было. Плечо ныло, когда Дивад ковырялся в ране, но это нытье было каким-то потусторонним и словно бы не её. Словно бы она была отдельно, а её сознание отдельно, и висело в какой-то пустоте внутри тела. Пустота была уютной, мягкой и обволакивала, как кокон. Дивад и Яфар время от времени перекидывались короткими фразами по-редгардски, Дивад что-то спрашивал у неё – и она слышала, что с ней он говорит по-имперски, и понимала вопросы, но они казались такими далёкими, что ради них не стоило вылезать из пустого уютного кокона и отвечать на них. В какой-то момент она поняла, что Яфар её больше не держит, одного наконечника, верхнего, застрявшего в ключице, уже нет, а Дивад медленно вытягивает из раны второй.       Потом она обратила внимание, что стоит на знакомой выжженной земле в окружении лавовых озёр и сжимает в руке орочий клинок. Она медленно рассмотрела меч и собственную руку, одетую в толстую кожаную перчатку, равнодушно глянула на привычно окружившую её толпу даэдра. Те сражались вяло, Ливия так же вяло отбивалась и лениво думала, куда она хочет попасть, когда её убьют.       «Я хочу увидеть могилу отца».       В её спину вошёл даэдрический клинок, башня Обливиона и толпа даэдра растворились, и вместо них простёрлось огромное, без начала и конца кладбище, засыпанное песком. Всё было залито неестественным серым светом, и вместо неба была серая бездна. Ливия подошла к первому надгробию и попыталась прочитать выбитое на нём имя, но буквы не складывались в слова. Навстречу ей попался какой-то человек, и Ливия спросила, не видел ли он её отца, человек махнул рукой в сторону, и Ливия пошла туда. Идти становилось всё тяжелее, снова стало ныть раненое плечо, время от времени ей встречались люди, Ливия пыталась их спрашивать, но они или не замечали её, или делали невнятные жесты и исчезали. До слуха доносились какие-то голоса, становилось холоднее, так что её начало колотить, и Ливия поняла, что кладбища уже нет, она лежит на твёрдом полу, а с её ног стаскивают сапоги. Было очень холодно, рядом с ней говорил по-редгардски Дивад, и отвечал ему незнакомый девичий голос. Она открыла глаза.       Дивад, как оказалось, сидел около неё на корточках. Увидев, что она очнулась, он поднёс к её лицу свою руку.       – Сколько пальцев?       – Три, – губы слушались с трудом.       Он удовлетворённо кивнул, просунул одну руку ей под спину, другую под колени, легко поднял её, уложил на кровать и накрыл одеялом.       – Сейчас согреешься, – сказал он.       – Корисара… – попыталась произнести она. – Ей… сказать… надо… где я.       – Она в «Морковке»?       – Да…       – Хорошо, я скажу ей. Постарайся сейчас не вставать, раны я перевязал, но не зашивал, там всё отекло, зашивать сейчас нельзя. И чтобы они не начали кровоточить, лишний раз не шевелись.       – Хорошо…       Уже темнело, на тумбочке горела свеча. Озноб не проходил, плечо ныло, не давая уснуть. Потом её поверх одеяла накрыли ещё чем-то, после этого стало теплее, и она начала проваливаться в полудрёму, то погружаясь в тревожные сны, то почти просыпаясь. И когда она просыпалась, то снова и снова прокручивала в памяти сегодняшний вечер. Его пальцы на её плече… Он поддерживает кружку с зельем, и сам он близко-близко, и его рука касается её руки… И помогает лечь… И его рука под её шеей… И она у него на руках… И его запах, кажется, повсюду. Мужской, тяжеловатый, непривычный, от которого замирает сердце, и хочется дышать им, вдохнуть весь, чтобы не потерять ни кусочка этого дорогого для неё запаха…       Потом снова приходили видения выжженной растрескавшейся земли и уродливых башен, бесконечного кладбища, теперь погружённого в беспросветную тьму, и она брела по нему, натыкаясь на белые надгробия и упорно пытаясь прочитать выбитые на них имена. Иногда это получалось, но имена не задерживались в памяти, и как она ни старалась, вспомнить потом их не могла. Потом кладбище пропадало, и она оказывалась в предгорьях Хартленда с корзиной в руках. Пыталась вспомнить, за какими ингредиентами сюда пришла, но снова обнаруживала себя в уродливой башне Обливиона…       Скрип открывающейся двери и шаги выдернули её из тяжёлых видений. Она с трудом разлепила глаза. Свеча прогорела больше чем наполовину, темноту комнаты разгонял лишь этот единственный трепещущий огонёк.       – Проснулась?       Дивад приподнял ей голову и поднёс к губам кружку.       – Пей.       – Опять… как браслет?..       – Что? – не понял он. – Это обеззараживающее, на всякий случай.       Она выпила, разобрав вкус голубого горноцвета, пшеницы и чего-то ещё.       – Я хотела сказать, – она проследила, как он ставит пустую кружку на тумбочку, – обезболивающее… оно восемьдесят золотых стоит… Я не смогу… расплатиться.       – Кто о чём, а имперец о деньгах, – он чуть нахмурился и осторожно сел рядом с ней на край кровати. – Не знаю, где ты видела цену в восемьдесят золотых, но в Фолкрите я его брал за сорок. К тому же там оставалась только половина дозы.       – Можно было без него…       – Нет, нельзя. Рана была сложная, я возился долго. Достать наконечники – это полдела, нужно было вычистить рану, потому что в ней застаивалась кровь и она начала гноиться.       – Я видела, как доставали наконечники… на живое…       – Я и доставал на живое, и мне самому доставали. И одно дело простая рана, когда стрелу вытащил – и всё, и другое дело – сложная, как была у тебя. Мне доставали на живое и такие. Поверь – это не то, что хочется пережить ещё раз.       – Можно было меньше дать, не полностью… обезболивать.       – А я не ожидал, что так будет. Для меня половина дозы – это только немного приглушить боль, чтоб не была нестерпимой, а тебе хватило полностью обезболить… Всё, Ливия, хватит об этом, и о деньгах тоже не надо. Это моё зелье, я мог делать с ним, что хочу. Через пару дней рану нужно будет зашить, обезболивающего у меня больше нет, достать здесь я его не смогу, так что у тебя будет возможность испытать на себе, что такое шить на живое.       – Хорошо… Ты Корисаре… сказал?       – Сказал, они тебя уже по всему Хелгену искали.       Ливия почувствовала укол совести – ушла, никому ничего не сказав… Корисара и Рона сразу должны были побежать к хелгенскому лекарю, выяснить, что он умер, броситься к военному целителю, а его тоже нет. И её нет…       Но с другой стороны, не уйди она одна, она бы наверняка разминулась с Дивадом, и кто знает, где и в каком состоянии была бы сейчас. Нет, в крепости нашёлся бы кто-нибудь, кто прооперировал бы её, но это точно было бы без обезболивания, и не возился бы с ней никто.       И не было бы этого невероятного уюта, не сидел бы он у её кровати, не трепетал бы в темноте огонёк свечи.       – Дивад, – она открыла глаза, поняв, что незаметно для себя начала засыпать, и тихо произнесла: – Спасибо…       Он чуть улыбнулся – несколько смущённо, но искренне – и встал.       – Спи. Если что нужно будет, проси Джамму, она поможет.       Ливия закрыла глаза, не став выяснять, кто такая Джамма. Она слышала, как он ушёл, осторожно перевернулась на правый бок и положила руку под щеку.       А на душе было тепло-тепло…