Не дай ему уйти

      Первый экзамен поставили аккурат за день до праздника Старой Жизни[16]. К счастью, на нём нужно было играть готовое произведение, которое она разучивала в этом семестре с мастером Спинолой, так что экзамен прошёл просто и гладко. Осбурх как всегда спотыкалась, Тальсгар как всегда был идеален, а под смычком Дивада шли на бой темнокожие воины со скимитарами. Ливия сыграла свой гимн Акатошу и получила «отлично». А вот с готовностью к остальным экзаменам дела обстояли не так радужно.       Нормально было лишь с парным заданием. Оно получилось, как ни странно, гораздо лучше, чем Ливия и Эдис предполагали. Эдис, правда, морщилась и ворчала, что Ливия даже танец способна превратить в тризну, но вынуждена была признать, что результат гораздо лучше, чем их первый вариант, и композиция вышла цельной и гармоничной. Мастер Инге, к которой они пришли с отчётом о проделанной работе, выслушала получившийся дуэт, указала на несколько небольших недочётов и сдержанно похвалила.       Но на этом хорошее и заканчивалось. Песня… Ну, песня была, мастер Спинола одобрил текст, но музыку… не забраковал, но честно сказал, что выше, чем на «хорошо» мелодия не тянет, и лучше, пока есть время, подумать над ней.       А с музыкальным произведением всё было плохо, хотя дорабатывать там уже было нечего. Вернее, там нужно было перерабатывать всё, но Ливия от одной только мысли, что нужно начинать сначала, впадала в тихую панику. Нет, если бы она знала или хотя бы надеялась, что будет лучше, она бы пересилила себя и заставила себя придумать всё заново, но она прекрасно понимала, что лучше не будет. Будет точно так же: безупречно с точки зрения гармонии и никак на слух.       Когда она пришла к мастеру Спиноле, он выслушал её… «творение», если можно было его так назвать, некоторое время помолчал, затем спросил:       – А сама-то ты как думаешь, Ливия, что не так с твоим произведением?       – Оно… пустое.       – Пустое? – её наставник посмаковал это слово. – Можно и так сказать, – согласился он. – А почему пустое?       Она не ответила.       – Идеи нет, Ливия. Когда ты его сочиняла, ты акцентировала внимание исключительно на гармонии аккордов, а про смысл не думала. Вот его и нет.       Ливия заставила себя дышать глубже, чтобы не разреветься от обиды, хоть сказаны эти слова были спокойно и доброжелательно.       – Понимаешь, девонька, – он упёр в подбородок сложенные лодочкой ладони, – музыка – это как выпечка хлеба. Чтобы получился хлеб, нужны вода и мука. Из одной воды хлеб не получится, и из одной муки – тоже. Ноты, аккорды – это мука, а смысл – это вода. Без воды мука останется только мукой, без смысла ноты останутся только нотами.       – А это можно исправить? Если уже есть ноты?       – Исправить? Не знаю, попробовать стоит, но мне кажется, проще придумать новое, в которое изначально вложен смысл. В любом случае получится гармоничнее…       А как, как вкладывать смысл в произведение? Она пробовала думать о чём-нибудь и играть свои… аккорды в надежде, что её мысли передадутся музыке, но затея не выгорела, мелодия всё равно звучала сама по себе и не спешила наполняться смыслом.       Она попыталась придумать что-нибудь заново, не перебирая бессмысленно ноты, а сосредоточившись на какой-нибудь мысли, но и это не помогло: пара аккордов – и она сбивается на знакомые произведения, которые играла или когда-нибудь слышала…       Не было у неё способностей ни к импровизации, ни к сочинению музыки, не было. Сыграть то, что уже существует – без проблем, скомпилировать разнородные отрывки – никаких сложностей, но придумать что-то своё, пусть сколь угодно простое – никак.       Акатош, почему так? Я не жалуюсь, просто… Смотри, Флавий – талантливый алхимик, он постоянно придумывает что-то новое, новые мыла, новые шампуни, новые крема. А моя мать выезжает только на том, что умудряется вызнавать его секреты и готовить по ним. Но она ни разу не придумала ничего своего. И я… И я тоже. Я могу играть то, что придумали до меня, и, говорят, хорошо играть, но я не могу придумать ничего своего…       И так плохо становилось от сравнивания себя с матерью. Казалось бы, она вся в отца – и внешностью на него похожа, и характером, говорят, в него, а вот неумение творить – материнское. И никуда от этого не денешься. Отец, правда, тоже никогда в жизни творчеством не занимался, он, внук и сын солдата, был солдатом до мозга костей, исправно нёс службу, уважал дисциплину и порядок, и творчеству на его стезе стражника места не было, но он… Он был смекалистым, из ничего мог сообразить что-нибудь. Варил же он как-то суп в стражницком шлеме… Или когда мать ушла куда-то, а его оставила варить мыло, написав подробную инструкцию, что и как делать и что и когда добавлять. И выдала все ингредиенты, да вот беда, в кульке с надписью «гифолома» была отнюдь не гифолома, а сухая земля. Как потом признался Сергий, он нечаянно рассыпал гифолому, а чтобы мать не злилась, незаметно насыпал в кулёк земли. Отец поразмыслил, что гифолома – это грибы, значит, если нет гифоломы, сойдут и другие грибы, и насыпал в чан перемолотых боровиков. В положенное время варево не загустело, как должно было, отец опять поразмыслил и добавил крахмала. Варево приняло нужную консистенцию, после чего отец спокойно, следуя инструкции, всыпал остальные ингредиенты, только мыло почему-то приняло не розоватый цвет, а жёлто-серый и принялось стремительно твердеть. Положение не смог спасти даже Флавий, пришедший звать отца на бутылочку вина. Он долго допытывался у соседа, что он делал, отколол образец получившегося вещества и понёс домой его исследовать, забыв про вино. Чан пришлось выкинуть, потому что получившееся «мыло» не взяли никакие растворители, мать рвала и метала, что загубили целую партию мыла и ценные ингредиенты, не говоря уже про чан, а Флавий через два дня принёс им рецепт клея, который умудрился сварить отец – клея, который намертво склеивал всё что ни попадя. Он, правда, оставлял жёлтые пятна, но Сальвий через месяц нашёл, как нейтрализовать цвет.       Этот клей носил имя Лукреции Дареллии, только мать в его изготовлении не участвовала никак. Поучаствовал Сергий, заменив гифолому землёй, поучаствовал отец, добавив два посторонних ингредиента вместо одного нужного. Поучаствовал Флавий, восстановив рецепт и определив получившееся вещество, поучаствовал Сальвий, придумав, как избавиться от жёлтых пятен…       И она, Ливия, как мать. Скопировать – да. Изобрести – нет…       Уже спустился вечер, на улице мела метель – после праздника Самой Длинной Ночи зима словно бы спохватилась: на носу месяц Утренней Звезды, а снега кот наплакал, да и холод где-то затерялся, а потому природа взялась навёрстывать упущенное. Уже на следующий день после праздника ударили морозы – настоящие, скайримские, поднялись ветра и замели вьюги. И мели, с короткими перерывами, уже почти седмицу. Ливия, закутавшись в тяжёлый зимний плащ и придерживая руками капюшон, некоторое время стояла на террасе Коллегии, глядя на косо летящий снег, затем, утопая по колено в снегу, всё же медленно направилась к Мрачному замку.       В Храме Всех Богов горели в подсвечниках на стенах толстые восковые свечи, и было холодно, пусто и тихо, только священник в коричневой рясе негромко бормотал в углу молитву, еле слышно отдававшуюся под высокими каменными сводами. Ливия бросила серебряную монету в чашу для подношений, зажгла принесённую с собой свечку, прошла к алтарю Акатоша и опустилась перед ним на колени, держа свечу в руках.       Акатош, отец мой, почему так?       Я не жалуюсь, я просто хочу понять. Если у меня есть способности к музыке, то почему я не могу создать ничего своего? Ведь то, как я сочиняла – это не сочинительство, это мучительство, такая музыка никому не нужна и никому не принесёт пользы.       Почему?..       И что делать?       Я готова учиться, если этому можно научиться. Я готова работать над собой, если это поможет научиться создавать свою музыку. Просто подскажи, что делать…       Трепетал в темноте огонёк свечи, на алтарь Дракона Времени ложились колышущиеся красные блики. Храм был погружён в тишину, и на душе была опустошённая тишина…       А ночью вернулся знакомый кошмар – выжженные земли Обливиона и толпы даэдра, наседающие на неё. И входящий ей в спину уродливый даэдрический клинок.       И снова она стоит перед знакомым колодцем посреди пустыни, покрытой сейчас ковром низких трав, залитых красноватым светом Массера. Только у колодца никого нет, лишь шуршит песок да колышется под лёгким ветром трава…       Когда она проснулась, было ещё темно. По щекам катились слёзы. Ей казалось, что она снова в Чейдинале, снова её ждёт ненавистная алхимия, снова мать отправит за вечно гнилой гифоломой, снова ей грозит свадьба с чужим ей Сальвием… И даже подобия просвета нет – у колодца Дивада не было…       Постепенно впечатления сна отступили, она осознала, что она в Солитьюде, в Коллегии Бардов, что Сальвий женился на любовнице, и варить мыло ей не грозит. И Дивад всего лишь этажом ниже. Она перевела дыхание, а в памяти встал другой сон – тот, который снился ей в Чейдинале, где Дивад накрывал своей рукой её руку…             Я приду к тебе во сне             К позабытому колодцу,             Будет нам светить Массер…             Она села на кровати, спустила ноги на пол и вытерла лицо рукавом ночной рубашки. Затем вытащила из стопки конспектов первый попавшийся, открыла его на чистой странице и нащупала на столе наполовину исписанный угольный карандаш.             Падает на землю дождь,             Грязь и лужи под ногами,             Сумерки сгущает ночь             Над лесами и лугами.             Чуть теплится мой огонь,             Притулившись меж корнями,             И терзает душу боль –             Лиги и война меж нами…       Ливия некоторое время смотрела на каракули, второпях и в темноте набросанные на листе, пока она не успела их забыть, где-то перечёркнутые, где-то почти неразборчивые, потом надела халат, сунула ноги в сандалии, взяла конспект и свечку и пошла искать аудиторию. Пока в голове звучит хоть какое подобие мелодии.       Было уже утро. На кухне кашеварили дежурные, в коридорах встречались заспанные и встрёпанные ученики, спешившие на задний двор или оттуда. Где-то кто-то с утра пораньше уже музицировал. Ливия остановилась около их с Дивадом аудитории, некоторое время прислушивалась, но оттуда не доносилось ни звука, тогда она зажгла свечу от светильника в коридоре и толкнула дверь.       Аудитория встретила её холодной темнотой и воем вьюги за окном. Ливия поставила свечу на свою парту, вынула из шкафчика два листа бумаги с нотными линейками, перо с чернильницей и лютню, проверила её настройку и попробовала проиграть мелодию, отголоски которой ещё звучали в голове.             Ты сейчас так далеко,             И письмо мне не напишешь,             Тебе тоже нелегко,             Но живи, живи – ты слышишь?             Я приду к тебе во сне,             К позабытому колодцу,             Будет нам светить Массер –             Окровавленное солнце…       Всё равно примитивно.       Ливия посидела некоторое время в тишине, глядя, как за окном в предутренней серости метёт снег, открыла чернильницу, обмакнула в неё перо и начала наносить на нотный стан ноты.             Будут нам шуршать пески,             Ночь овеет нас прохладой,             Я коснусь твоей щеки,             Я с тобою сяду рядом –             Под ладонью щетина,             А в глазах – одна усталость,             Разделила нас война,             И нас больше не осталось…       И снова тяжёлым призраком встаёт Чейдинал, алхимия, свадьба и беспросветность. И только тот сон – смутное подобие надежды.             Я проснусь – костёр погас,             Барабанит дождь по листьям,             Видно, счастье не для нас             Посылает свои письма.             Земли топятся в крови,             Смерти платим дань мы снова,             Только ты, прошу, живи,             Я приму тебя любого…       И вроде бы сейчас всё хорошо, свадьба ей больше не грозит, алхимия тоже, мать не пилит, и Дивад рядом каждый день, а конец всё равно полон безнадёжности. Ливия посмотрела на последнюю строфу и попыталась представить другую концовку, но в голову пришло только: «Похоронка мне придёт, я зажгу свечу Аркею…», Ливия содрогнулась и предпочла оставить как есть.       Она немного изменила проигрыш, выверила длину нот в первой строфе и спела песню снова, временами прерываясь и исправляя отдельные места. Впрочем, это мало что меняло. Всё равно музыка оставалась слишком простой.       Почему я не умею сочинять музыку? Почему другим это дано, а мне нет? Почему другие могут вкладывать душу в музыку, а я – нет?       Ей показалось, что позади себя она услышала шорох. Она обернулась, вздрогнула и похолодела. У входа на самой последней парте сидел Дивад и смотрел на неё совершенно дикими глазами – это было видно даже в предутренней полутьме. Первым порывом Ливии было трусливо сбежать, и если бы дверь была рядом, скорее всего, она бы так и сделала. Но она вовремя сообразила, что, чтобы попасть в коридор, нужно пройти мимо Дивада, и это заставило её взять себя в руки и остаться на месте. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, потом Дивад встал и пошёл к ней. Ливия, не отдавая себе отчёта, что она делает, зажмурилась и сжалась, словно бы ожидая удара. Но Дивад лишь мягко вынул из её рук лютню, сел рядом и развернул к себе листы с её записями. Она боязливо открыла глаза. Дивад смотрел на ноты, шевеля губами, а затем наиграл её мотив.       Почему мне не дано сочинять музыку?..       Он попробовал несколько аккордов, затем снова проиграл мелодию, немного изменив её, и Ливия сдержала вздох.       Вот так – пять нот из пятнадцати – и совсем другое ощущение, и мелодия уже не кажется плоской и примитивной. Почему она сама не могла услышать, что эти пять нот нужно изменить?..       Дивад вытащил из кармана халата угольный карандаш и принялся исправлять её записи. Ливия смотрела на его руки, на которые падал красноватый, трепещущий свет свечи, и боялась поднять глаза. Неужели тот сон мог быть не просто сном? Неужели он тоже мог… видеть её там, у колодца, и… Хотя нет, он её не видел, иначе отреагировал бы раньше. Но ведь он накрыл своей ладонью её руку…       Или им мог присниться один и тот же сон?       Но явственное ощущение щетины – откуда она, Ливия, могла о ней знать? Что у него не было воды, чтобы бриться, он рассказал им уже в Скайриме. И во сне он был смуглее, чем когда уезжал из Коллегии в конце прошлого года. Но почерневшим от загара она тоже увидела его только в Хелгене. И во сне он был в пустыне… Откуда она могла, сидя в Чейдинале, знать, что он был в пустыне?..       В коридоре проревела буцина, призывая всех на завтрак, а заодно разбудив тех, кто ещё спал. Ливия и Дивад от неожиданности вздрогнули и невольно посмотрели друг на друга. Ливия поспешно опустила глаза.       – Давай я потом закончу, – предложил Дивад. Голос его прозвучал почему-то более гортанно, чем обычно.       – Угу, – покивала Ливия, не осмеливаясь ни посмотреть на него, ни уточнить, когда это «потом».       Повисла напряжённая пауза.       – А почему ты сочинила именно так? – осторожно задал он вопрос, которого она боялась больше всего. – Не про что-то другое, а… так?       Нет, обречённо поняла Ливия, не сон это был. Видение, путешествие во сне – что угодно, но не просто сон. И он тоже его видел.       – Так… – тихо ответила Ливия. – Так пришло…       И невольно сжалась, чувствуя, как Дивад на неё смотрит, и боясь следующих его вопросов. Но он ничего больше спрашивать не стал, закрыл чернильницу, сложил листы с нотами, убрал их в карман своего халата, затем отнёс лютню в шкафчик и задул свечу. Через окно проникал серый утренний свет, медленно сыпал снег.       – Пошли завтракать, – позвал он. Она, всё так же не глядя на него, забрала свой конспект, слезла с парты и пошла рядом с ним.       У лестницы она остановилась:       – Я поднимусь к себе, переодеться надо.       А заодно причесаться и вымыть лицо. Какой её увидел Дивад, думать не хотелось – растрёпанная, со следами слёз, одетая в домашний халат… Да уж…       Он посмотрел на неё, помедлил, потом сказал:       – Мне Корисара говорила, что ты переводила бретонские и редгардские песни…       Она покачала головой:       – Не переводила, – уточнила она, – я не знаю ни бретонского, ни редгардского. Мне делали дословный перевод, а я уже переделывала его в стихотворный.       – А если я попрошу тебя перевести мою песню? В смысле, я сделаю перевод, а ты в стихотворный… Это сложно?       – Нет, у меня особых сложностей не возникало, – она, забывшись, немного расслабилась и подняла на него глаза. – А что, мастер Виармо требует?       – Не то что требует, – признался он. – Он понимает, что сиродилик и нордский для меня не родные, но довольно настойчиво предлагает перевести. Я пробовал, но получается ерунда.       – Давай после завтрака, – предложила она.       – Давай, – согласился он.       И вроде бы сказано это было легко и спокойно, и вроде бы ушёл он так же, как и всегда. Только прежде чем он развернулся, Ливия успела поймать на себе его короткий пытливый взгляд. И в его глазах на какое-то мгновение мелькнул багровый отсвет Массера из того сна. Хотя, наверно, это просто разыгравшееся от нервов воображение… ________________________________________       [16] Праздник Старой Жизни в Тамриэле отмечается 30 Вечерней Звезды (30 декабря).