Не дай ему уйти

      Дежурила сегодня Осбурх, поэтому завтрак был вкусным и сытным, и когда Ливия относила грязную посуду дежурным, она почувствовала, что нервы успокоились и утреннее событие уже не кажется чем-то ужасным. Она подозревала, конечно, что это до первого же взгляда Дивада, но в будущее предпочитала не заглядывать.       В классе было сумрачно и довольно холодно, на улице опять мела метель. Дивад и Ливия устроились около одного из окон, из которого меньше дуло, и он отдал ей лист серой бумаги, на которой чётким почерком было написано семь куплетов.       – Расскажи, пожалуйста, на редгардском, – попросила она, прочитав написанное, – первые две строфы.       Он рассказывал – гортанно, чуть нараспев. Ливия, прикрыв глаза, ладонью тихо отстукивала ритм.       – Это антидактиль, – сделала она вывод и пододвинула к нему чернильницу и перо. – Можешь написать первую строфу на редгардском сиродильскими буквами, чтобы я видела исходный ритм? И ударения расставь.       Когда он написал, она забрала у него лист, губами прочитала редгардский текст, вслушиваясь в ритм, и затем попросила Дивада спеть. Он с сомнением глянул на лютню, затем сказал:       – Подожди тогда, я за ситаром[17] схожу.       – Я думала, ты на ребабе играть будешь.       Он покачал головой:       – Ребаб – это… пустыня, а здесь горы и снег, это или ситар, или флейта. Лучше флейта, но с ней я не смогу петь.       Он ушёл. Ливия проводила его взглядом, потом ещё раз прочитала редгардский текст, подстукивая себе ладонью. Потом на обратной стороне листа набросала пробный вариант, пока что не обращая внимания на нелитературные формы слов и отсутствие рифмы. Самое главное – войти в ритм, а рифму и слова потом можно будет подобрать.             Разыгралась морозная вьюга,             Воет ветер, нет силы дышать             Беспроглядная ночь наступает             Я дорогу средь гор не найду             Я бреду, уж не видя дороги,             Замерзаю в трескучий мороз,             Принимайте душу мою, боги             Я на скалы упал и лежу.       Вернулся Дивад, неся с собой ситар. Ливия перевернула лист его текстом вверх. Дивад проверил звучание инструмента, подкрутил колки.       – Сколько здесь струн? – она попыталась мысленно сосчитать, но на десяти сбилась.       – Всего? – он чуть улыбнулся. – Именно на этом – шестнадцать, есть ситары, где двадцать.       – А как ты играешь на внутренних струнах?       – Никак, – объяснил он, – это резонирующие. Вот, слушай.       Он надел на указательный палец правой руки мизраб[18] и тронул им одну струну. Ливия прислушалась. Помимо основного звука звучало ещё… подзвучие, если можно так сказать, звук был объёмным и необычным. Она наклонилась ближе и присмотрелась. Помимо той струны, которую дёрнул Дивад, вибрировала ещё одна.       – Вот как, – она пальцем осторожно заглушила струну, вслушиваясь в постепенно затухающий, еле слышный подзвук. – Несколько лет назад к нам в Чейдинал забрёл бродячий хаджит-музыкант, он тоже на ситаре играл.       – Да, – подтвердил Дивад, садясь на парту и пристраивая инструмент на коленях, – ситар – это и наш инструмент, и хаджитский. Хотя они отличаются немного и по-разному настраиваются.       Ливия слушала, как он поёт, аккомпанируя себе на ситаре, и чувствуя, как её буквально уводит из реальности. Точно так же, как и музыка того хаджита. Его сбегался слушать весь город, и Ливия всегда приходила, когда он начинал играть, и уходила, только когда он убирал инструмент. Приходила, несмотря на ругань и запреты матери, несмотря на то, что нужно было мешать мыло или ехать за ингредиентами. Тогда за лавандой поехала Антония, потому что Ливия отказалась даже разговаривать о поездке. Та музыка вырывала из реальности, тянула к небу, от неё становилось легче, забывалось про серые алхимические будни. Жизнь начинала казаться чем-то… подобным иллюзии, а реальность была там, в голубом небе, в плывущих облаках, в шелесте листьев, в звоне ручьёв. И все проблемы становились несущественными, не стоящими того, чтобы из-за них страдать. И сейчас звуки ситара будили в душе нечто чистое, словно срывали покровы, закрывающие её, сдували пыль, и казалось, что в тёмной аудитории засветило солнце и подул тёплый весенний ветер…       Когда он закончил, Ливия некоторое время сидела, вслушиваясь в затухающие звуки и боясь нарушить чистоту тишины. И лишь когда замерли последние отголоски, она шевельнулась.       – А оно надо – переводить? – спросила она, поднимая на него глаза.       – Почему не надо? – не понял Дивад.       – Понимаешь… Звук ситара и твой голос, в смысле, редгардский говор – они… – она неопределённо помахала рукой, пытаясь подобрать слова. – Они дополняют друг друга, звучат друг под друга. А если ты запоёшь на сиродилике, будет не то. Хотя… – она перевернула его лист, – попробуй эти две строфы. Не смотри пока, что не в рифму, я её потом подставлю, мне сейчас ритм нужен был.       Он пробежался глазами по строчкам, пошевелил бровями и спел, аккомпанируя себе. Звучало по-другому, но, вопреки ожиданиям Ливии, звучало. И на какое-то мгновение перед глазами встала картинка – бесконечные скалы, заметённые снегом, ледники, вечерний сумрак, стынущее от колючего ветра лицо – и силуэт всадника в зыбкой вечерней серости…       Дверь в класс приоткрылась, и в неё заглянул Тальсгар.       – Я тебя нашёл по ситару, – сообщил он. – Пошли мучить нашу композицию, а то мне мастер Инге уже всю печёнку с ней проела.       – Ты не поверишь, – просветил его Дивад, – мне тоже.       – Так она требует, чтобы мы в полдень принесли ей работу, где уже есть конец.       – Нереально, – уверенно помотал головой Дивад.       – Я ей тоже это сказал, она и слушать не хочет… А хотя давай я дам тебе в зубы, и мы сделаем по-моему?       – Давай лучше я дам тебе в глаз, – привёл контрпредложение Дивад, – и мы сделаем по-моему?       Ливия тайком хихикнула, забрала лист с песней и аккуратно сложила его.       – Я пойду к себе, – сказала она, – а вы занимайтесь.       – Да мы в комнату пойдём, – возразил Дивад.       – Никаких комнат, – Тальсгар зашёл в класс целиком, – Ураг заявил, что у него от нашей музыки вянут уши.       – Как я его понимаю, у меня бы тоже давно завяли, – признался Дивад, слезая с парты и забирая ситар.       Он проводил Ливию до женского крыла, немного потоптался, словно бы ещё хотел что-то сказать, но передумал, попрощался и пошёл относить ситар. Ливия проводила его взглядом и пошла к себе.       Только на душе ещё пели отголоски чистоты.       Переложить песню Дивада на стихи получилось всего за какой-то час. Первые строфы три дались тяжеловато, а потом Ливия поймала, видимо, вдохновение, и дело пошло быстро. Она хотела сразу ему отдать, но он с Тальсгаром всё ещё сидел в аудитории, и Ливия, прислушавшись из коридора сначала к их музыке, потом к отрывистой ругани, а потом, судя по грохоту, к драке, решила им не мешать. Перед обедом она сходила к Силане. Та встретила её радостно, обняла и потащила показывать новорожденных щенков, а потом, с непонятным возбуждением, торопясь и глотая слова, принялась рассказывать ей стишок, который они учили на прошлом занятии. Ливия, с трудом разобрав только «ко-ко» и «ква-ква», вынуждена была мягко её остановить, попросить не торопиться и рассказать ещё раз. Спокойно. Потом опять остановить, погладить по головке, обнять, несколько раз вместе медленно вдохнуть и выдохнуть и попытаться рассказать третий раз:             – Фкаяя кувотька: «Ко-ко,             Покьюю-ка тевяков».             Фкаяя вабка: «Ква-ква-ква,             Куйать куфно комая».             А коова тока: «Му-у,             Мояка куить кому?»       Ливия только вздохнула. Вот и поди догадайся, что это «Сказала курочка: «Ко-ко, поклюю-ка червяков…» И это – ребёнок, которому скоро исполнится семь лет. Но хорошо хотя бы то, что звук «к», который они отрабатывали, она произносит именно там, где надо. А вот потом Силана сделала торжественную паузу и начала рассказывать стишок заново:             – Вгаяя гуводьга: «Го-го,             Погьюю-ка тевягов».             Вгаяя вабга: «Гва-гва-гва,             Гуйять гуфно гомая»…       Ливия боялась верить собственным ушам. Она дослушала до конца, а потом присела перед Силаной на корточки и мягко попросила:       – Давай, я буду говорить, а ты будешь повторять за мной.       Девочка возбуждённо кивнула, не в силах сдержать улыбку:       – Ка-ка, – начала Ливия.       – Ка-ка! – радостно повторила Силана.       – Га-га.       – Га-га!       – Ко-ко.       – Ко-ко!       – Гу-гу-гу.       – Гу-гу-гу!..       Ливия подняла лицо к потолку, мысленно вознося хвалу Джулианосу.       Она услышала. Полтора месяца упорной и на первый взгляд безрезультатной работы, когда казалось, что дело безнадёжно, когда уже опускались руки – и всё-таки вот он, прорыв. Она услышала разницу между «к» и «г». Такую элементарную, и такую сложную для этого ребёнка.       А значит, рано или поздно, она услышит и остальные звуки.       Ливия обняла девочку и засмеялась.       На обед она опоздала, поэтому пришлось идти на кухню и самой разогревать порцию борща, в котором из гущи остались только три кусочка картошки да ложка морковно-свекольной смеси. Ничего не было и на второе, а хлеба Ливия нашла только чёрствую горбушку, явно не сегодняшнюю и скорее всего даже не вчерашнюю.       Ладно, бывало и хуже.       Потом она подремала под песню Мьяды, а потом Эдис принесла долгожданный список, кто в какой подгруппе завтра сдаётся, и пришлось просыпаться. Мастера ещё с месяц назад предупредили их, что сдавать экзамен они будут в двух подгруппах, одни утром, другие после обеда, но только сейчас им выдали точный список, кто и когда.       – Я утром, – сообщила Эдис, – и Осбурх утром. А вы все после обеда.       Девушки только вздохнули. Все хотели отсдаваться утром и расслабиться. И даже не поспишь подольше, потому что неприлично не прийти и не поддержать одноклассников, да и интересно послушать, кто что придумал, потому что не все песни они слышали.       Ливия нашла в списке Дивада, который оказался в утренней подгруппе.       Ну что ж, она же всё равно придёт слушать одноклассников.       Спать уже не хотелось. Ливия забрала лист с переложением песни Дивада и отправилась разыскивать его. Прошлась по коридорам учебного корпуса, внимательно прислушиваясь к музыке и пению, доносившимся из-за многих дверей, но его слышно не было. Она хотела сходить в мужское крыло общежития, но постеснялась и заняла их аудиторию, оказавшуюся свободной. Кифары здесь не было, за ней нужно было идти к мастеру Спиноле, и Ливия, подумав, взяла с полки панфлейту, села на свою парту и попробовала воспроизвести мотив своего инструментального произведения.       Может быть, там тоже всё дело в пяти нотах?..       Она проиграла короткое вступление, попробовала немного изменить его. Нет, всё равно… пусто. Вот бывают же совсем простенькие мелодии, а берут за душу. А у неё вроде по гармонии нормально всё, а слушать невозможно.       Нет, если, как говорит мастер Спинола, проблема в отсутствии души, то перестановка нот ничего не изменит. Труп останется трупом.       Она сыграла несколько тактов основной части, стараясь не слушать собственную игру и чувствуя, как душу снова затопляет горечь, а затем резко оборвала мелодию. Не нужно лишний раз портить себе настроение…       – Что это было?       Голос Дивада заставил её вздрогнуть и резко обернуться. Он стоял в пяти шагах от неё и смотрел озадаченно. И даже неизвестно, что хуже – то, что он утром слышал её песню, или то, что сейчас услышал её… «творение». Что за день такой!..       – Ты специально появляешься так, – вздохнула она, – чтобы я не слышала?       – Ну… да, – поколебавшись, признался он. – Я не хотел мешать.       – Ты следующий раз лучше помешай, – попросила она. – Но вот так… не надо.       – Хорошо, – помедлив, согласился Дивад, подходя и укладывая ситар, который держал в руках, на свою парту. – А всё же – что ты только что играла?       – Это неважно, – она отложила панфлейту, с некоторой поспешностью достала из полотняной сумочки сложенный вдвое лист и протянула его Диваду. – Вот. Я хотела тебя утром найти, но ты и Тальсгар ещё занимались, и я не стала мешать.       – Так быстро? – удивился он.       – Это несложно, – призналась она, – главное ритм поймать.       Он сел на свою парту, пристроил ситар на коленях и положил перед собой лист с переложением.             Разыгралась метель ледяная,             Воет ветер, нет силы вздохнуть,             Всё сгущается темень ночная,             Потерял среди скал я свой путь.             Я бреду, уж не видя дороги,             Пробирает колючий мороз…             Всё, не в силах идти больше ноги –             Я упал под холодный утёс.             Нет надежды – замёрз, заблудился,             Скоро смерть подберётся ко мне…             Но как сон предо мной вдруг явился             Белый всадник на белом коне…       – Я бы сказал, – признался он, когда закончил петь, – что перевод лучше оригинала. Спасибо.       Ливия чуть улыбнулась, но промолчала, ловя отголоски чистоты, оставленные в душе музыкой ситара, и подумала, что можно будет подойти к мастеру Виармо и попросить научить её играть на нём. За полгода, оставшиеся до конца учёбы, она многому не научится, и потом приобрести ситар, чтобы самой играть на нём, она вряд ли сможет – во всём Скайриме он, наверно, только в Коллегии Бардов и есть, а в Сиродиле… Дивад был прав, когда говорил, что в Сиродиле можно найти всё со всех уголков империи, но не сейчас, когда война. Сейчас не до роскоши, хватило бы хлеба до следующего урожая. Война когда-нибудь закончится, но когда это будет…       Но, может быть, музыка ситара сохранит в глубине души эту чистоту, которую, через много лет, если совсем будет плохо, можно будет вспомнить…       – А то, про что ты пел в песне, – тихо спросила она, – с тобой было?       – И да, и нет, – признался он. – В северных районах Хаммерфелла, где горы, есть предание о Братстве Хун Динга[19], и что если человек заблудился в горах, его Странники могут вывести его к людям, если человек достаточно… чист перед людьми и богами, чтобы увидеть этого Странника. В младшем классе… В начале зимы снега было ещё немного, и я взял контракт на отстрел стаи волков в одной из долин на запад от Солитьюда. И вот разобрался я с волками, пошёл назад и решил не обходить хребет, а пройти по нему и срезать дорогу. А хребет только снизу казался простым, наверху были сплошные разломы, завалы, ущелья, и пока я через них пробирался, заблудился. А мороз сильный был, вечереть начало, а ещё ветер поднялся, и туча накрыла гору, то есть видно только на несколько шагов. И вот тогда я… Я не знаю, видел ли я его на самом деле, или это было моё воображение, но мне казалось, что за снегом я видел силуэт всадника. И я шёл за ним, потому что всё равно надо было идти – если бы я остановился, я бы замёрз. Я не всю ночь шёл, пару часов, идёшь, видно только шага на три, снег и Секунда немного сквозь туман просвечивает. А потом вдруг снег кончается, а я как-то резко выхожу из тучи и обнаруживаю, что стою на тропе на склоне горы, а передо мной – огни Солитьюда… Потом, когда я рассказывал своим ребятам, никто не верил, что я там прошёл, потому что хребет по их словам, непроходим. А я не то что в ущелье не свалился – не споткнулся ни разу.       Ливия зябко повела плечами. Интересно, сколько раз он вот так проходил по грани между жизнью и смертью? Впрочем, нет, этого ей лучше не знать…       Дивад достал из-за пазухи сложенный вдвое лист и отдал Ливии.       – Держи, это твоя песня.       И снова обжёг её коротким пытливым взглядом. Она опустила глаза в пол, взяла лист, развернула его и вгляделась в ровные строчки нот.       – Ты даже записал, – сжалась она. – Можно было просто сыграть, я бы запомнила…       – Я не привык ещё, – признался он, откладывая ситар и беря с полки лютню, – что ты любой сложности музыку запоминаешь с первого раза, – он сел назад на парту и провёл пальцем по струнам лютни. Подтянул первую струну, затем положил перед собой лист с текстом, взял первые аккорды и через небольшой проигрыш запел.       Ливия закрыла глаза, вслушиваясь в музыку, а перед глазами снова вставала пустыня, залитая красноватым светом Массера, колодец и Дивад, сидящий у колодца. Только если в её пении звучала безнадёжность, то в его – надежда, переходящая в уверенность. Пусть сейчас разлука, пусть сейчас между ними сотни и тысячи лиг, пусть война – это всё преодолимо. Война закончится, а для хорошего коня сотни лиг – не препятствие.       Шуршат пески, под шерстяной плащ заползает ночной холод, низко мерцают звёзды – а душа обнимает всю эту пустыню и весь мир. И душе, как и песне, нет преград, и её не остановят ни безводная пустыня, ни скалистые горы, ни дремучие леса. Преграды придумали люди. Душе и песне преград нет. ________________________________________       [17] Ситар – индийский струнный щипковый музыкальный инструмент.       [18]Мизра́б – разновидность плектра, используемая для игры на ряде иранских и индийских струнных музыкальных инструментов. Представляет собой кольцо с «когтем» для защипывания струны.       [19] Хун Динг – бог редгардов, Открывающий Пути.