Не дай ему уйти

      В столовой было пусто. Ливия села снова на свое место, где она сидела до прихода Тальсгара, и положила руки и голову на стол. Маленькая свечка на стене едва разгоняла мрак, было темно, тепло и тихо – сюда, в подвальное помещение, звуки из учебного и жилого корпусов не долетали, только в кухне ещё домывали посуду дежурные. По столешнице, потемневшей от времени и со следами многочисленных выщерблин и порезов, прополз какой-то крошечный не то жучок, не то паучок. Ливия проводила его взглядом, пока он не пропал в темноте, бездумно потыкала пальцем зазор между досками, потом вытащила из волос шпильку и аккуратно воткнула её в щель.       Как всё это надоело.       Рядом с первой шпилькой стала вторая, потом третья. Получился маленький заборчик. Ливия провела пальцем по его верху и отпила глоток из кружки. Пойло по вкусу напоминало даже не вино, а прокисший компот, разбавленный спиртом.       Четвёртая, а за ней и пятая шпильки были воткнуты в щель.       У Роны в заначке должна быть бутылка Алто, может, пойти к ней? Потому что пить эту гадость, которая плескалась у неё в кружке, смогут, наверно, только норды.       Шестая шпилька заняла своё место рядом с пятой.       Напиться, чтобы отрешиться от всего этого сумасшествия, словно бы накрывшего весь их класс. Что такое на всех нашло? Да, бывало, они ссорились, но ещё не было такого, чтобы ссорились все, надолго и всерьёз.       В стол воткнулась седьмая шпилька. За ней, как оказалось, зазор расширялся, и восьмая шпилька проваливалась в неё почти целиком. Ливия ногтями подцепила её и пристроила перед первой.       Неужто какое-то там музыкальное произведение стоит того, чтобы из-за него ссориться с друзьями? Казалось бы, не устраивает одна тема – можно же найти компромиссный вариант, который устроит всех. Не попался в тройку тот, с кем хотелось… Ливия представила, что она вместе с соседками сочиняет любовную элегию или вместе с Арнульвом военный марш… Да, жалко, но это не повод вымещать друг на друге свою досаду. Это повод придумать другой повод, чтобы побыть вместе.       В щели оказалась следующая шпилька.       Например, опрокинуть кружечку чего-нибудь покрепче, осмелеть и пойти к Диваду с предложением поработать вместе заодно и над балладой. Какая уж разница… Согласится он – хорошо, не согласится – повод сходить к Роне и напиться с горя.       Ещё одна шпилька.       Интересно, такое каждый год в старших классах происходит, или только они так отличились? В прошлом году старшеклассники тоже долго делились, но такого повального мора не было. Или просто та делёжка их не касалась, вот и не отложилась в памяти?       Следующая шпилька. И ещё одна, вроде как последняя. Причёска теперь держится только на ленте, тряхни головой – и волосы рассыплются. А теперь заплести косу или, пока узел не развалился, позасовывать шпильки обратно?       Шагов она не услышала и осознала, что рядом кто-то есть, только когда чья-то рука взяла со стола кружку с вином. Ливия подняла голову. Дивад отпил глоток, скривился и выплеснул остатки в цветочный горшок. В прошлом году они с девушками сажали в нём светящиеся грибы, но они не прижились, зато вместо них вылезло что-то некрасивое и вонючее, которое Эдис обозвала стулом импа*, запретила выкидывать и периодически использовала для зелий от простуды. Эти имповы стулья ученики чем только не подкармливали и не подпаивали – те росли и множились несмотря даже на отраву, которую периодически готовили младшеклассники. И вряд ли от тальсгарова пойла им что-то сделается.       – Давай, когда ты захочешь напиться, – предложил Дивад, возвращая на стол пустую кружку, – приходи ко мне. Я напою тебя нормальным вином, а не отравой, неизвестно из чего сделанной.       – Давай прямо сейчас и напьёмся.       – Прямо сейчас пойдём лучше попоём. Наши решили собраться. А потом можем и напиться.       – Не пойду я петь, – Ливия снова положила голову на руки. – Не хочу.       Она сосчитала шпильки. Двенадцать. А утром она втыкала в волосы тринадцать.       Дивад посмотрел на заборчик из шпилек, вздохнул и сел рядом через угол стола.       – Что случилось? – спросил он.       – Ничего не случилось, – она пощупала рукой узел, стараясь не развалить его. – Просто надоело это всё.       Причёска таки не удержалась, волосы раскрутились и упали на спину густой копной. Ну вот, и отыщи теперь в них тринадцатую шпильку…       – Почему все словно с ума посходили? – с тоской спросила она, положив руки на стол, а голову – на руки. – Все ругаются, все ссорятся. Все хотят играть не в том составе, не то произведение, не на тех инструментах. Среди нас есть хоть кто-нибудь, кто не грызётся с остальными?       – Бретонцы наши обошлись без скандалов. И мы с тобой.       Она глянула на него:       – Мы ещё не начинали ни инструменты делить, – напомнила она, – ни тему обсуждать.       – Я могу играть на любом инструменте, – спокойно произнёс он, обжёгши её своим чёрным взглядом, – и любую тему. Есть предпочтительные, конечно, но не настолько, чтобы цепляться только за них.       Ливия закрыла глаза. Длинные волосы грели спину, и было тихо, настолько, что было слышно ровное дыхание Дивада. Вдох, выдох, пауза. Вдох, выдох, пауза…       – Ты спишь? – он осторожно отвёл с её лица прядь волос.       – Нет, – она не стала открывать глаза. – Просто устала от всего этого. Ты не представляешь, как.       – Все устали, – тихо ответил он.       Вдох, выдох, пауза… Она, замирая, прислушивалась, как он всё с той же осторожностью проводит ладонью по её голове, пальцами легко перебирая волосы, потом вытянула по столу руку и мягко привалилась к его руке, которой он подпирал голову.       Вдох, пауза. Его рука на мгновение замирает на её голове. И длинный выдох.       В мужской тяжеловатый запах вплетается запах мыла, травы и чернил. Дивад медленно гладит её по волосам, а вокруг темнота, едва разгоняемая свечой на стене, и тишина…       – Дивад, если я предложу тебе писать балладу в паре, ты откажешься?       Всё, в омут с головой. Она это сказала.       Его рука снова замирает на её голове, на этот раз дольше, чем на мгновение. Пауза – и не то тихий смешок, не то просто быстрый лёгкий выдох.       – Я соглашусь, – его рука чуть сжала её волосы.       Она помедлила, осознавая ответ, потом подняла голову. Лицо Дивада было совсем рядом, и он действительно смеялся, только не несмешливо, как она уже успела вообразить, а просто весело.       – Я серьёзно, – напряжённо уточнила она.       – Я тоже. Я хотел тебе предложить работать в паре, но ты сказала, что будешь одна, и я не стал навязываться.       Она выдохнула, прикрыла глаза и опустила голову назад на столешницу, не зная, то ли смеяться, то ли стукнуться головой об стол. Сама себе тогда подпортила жизнь…       – Только, – голос Дивада посерьёзнел, – тебе тема принципиальна?       – Ты хочешь писать именно про вашу победу на Нахре? – она снова подняла голову и выпрямилась. Он отпустил её волосы.       – Я не хочу писать про падение Танета, – прямо признался он. Его голос прозвучал не то сухо, не то…       – Почему? По нему в архиве Мрачного замка есть информация, и папа мне писал…       Она осёклась, увидев, как у него буквально темнеет взгляд. А в памяти резко встал прошлогодний экзамен по игре на национальных инструментах и всеохватывающее ощущение горя и одиночества.       – Ты из Танета? – сжалась она.       – Да, – помедлив, глухо признался он. – У меня с Танетом связано слишком много воспоминаний. Я сражался там, когда его захватили. И мне будет тяжело писать про него.       – Я понимаю, прости…       – А почему ты не хочешь про Нахр? – с некоторой поспешностью перевёл он тему.       – Понимаешь, – попыталась объяснить она, – бой на Нахре закончился победой, а я не умею писать счастливые концы. Нет, конечно, надо будет – напишу, но… как бы тебе сказать… через себя, через силу. Не от души.       – Тогда другие города, ваши или наши?       – Ваши города уже все разобрали. А из наших остался только Бравил, но я про него писать не хочу.       – Почему? – не понял Дивад.       – Ты там был когда-нибудь? – с откровенным скепсисом поинтересовалась Ливия.       – Нет.       – А я была, и скажу тебе, что это такая клоака, что писать про него – слишком много ему чести. Там постоянно грязно и воняет нечистотами. Там мостовая не чинилась не то что с Кризиса Обливиона, а наверно, никогда не чинилась, и только в отдельных местах можно угадать, что она когда-то была. Там дома все деревянные и гнилые. Иной дом по стенке стукнешь – дерево под рукой крошится. Это крупный порт, через него идёт транзитная торговля, Бравил сам поставляет торф, рыбу, железо, жемчуг, алхимические ингредиенты, казалось бы, деньги на то, чтобы застроить город каменными домами или хотя бы замостить улицы, должны быть. А куда они пропадают – никому не понятно.       – Тогда уничтожение Клинков? – выдвинул он следующий вариант.       Ливия покачала головой:       – Это тёмная история. Не могли талморцы за очень короткое время уничтожить по всему Тамриэлю целый орден, чтобы об этом никто заблаговременно не узнал. У императора хватает шпионов, и никто не пронюхал про заговор? Некоторые головы везли из других провинций, и груз не проверили на границе? Ни на одной? Клинков вырезали и в Имперском городе, под носом у всех, и Клинки, и все стражники, и Пенитус Окулатус прошлёпали, что что-то замышляется?       – Ты клонишь к тому, что это было сделано с санкции императора?       – Как минимум при его попустительстве. Клинки были вне закона, вели свою игру, не всегда такую, какая нужна была императору, и Пенитус Окулатус мог не мешать талморцам уничтожать Клинков, а то и помогать им. Так что это грязная политика, а не тема для баллады.       – Мне никогда, – признался Дивад, – не приходило в голову задуматься над этим. Для нас Клинки – это что-то далёкое. Уничтожили их – и ладно.       – Да, для вас Клинки – это пустой звук, а для нас – очень серьёзно. У нас это обсуждали в каждой таверне, в каждом доме и на каждом углу. И когда месяц все говорят про одно и то же, невольно начинаешь замечать нестыковки. Клинков явно уничтожили с подачи своих. Или среди них был шпион, причём из высокопоставленных, не рядовой брат-рыцарь. А может, и то и другое.       Они помолчали. Ливия провела пальцем по заборчику из шпилек.       – Можно ещё, – подумав, предложил Дивад, – бой за Скавен Десятого легиона.       – Про него пишут Леоне и Жиро. Третий раз взять тему мастер Виармо не разрешит.       – Я могу поменяться с Леоне, он хочет писать про Нахр. Не далее как сегодня утром он уговаривал меня уступить ему тему.       Скавен. Может быть, в той битве сражался и её отец…       – Пойдём к ребятам, – предложил Дивад, по её молчанию поняв, что с темой они договорились, – они, наверно, уже начали.       Ливия выпутала из волос ленту.       – Подожди, – попросила она, – сейчас хоть косу заплету…       Для своих музыкальных посиделок они ещё в младшем классе выбрали пустую комнату в самом начале мужского крыла. Когда-то здесь, наверно, была гостиная, но даже мастер Виармо не помнил, чтобы ею когда-нибудь пользовались. Мебели там не было, только у стены стопкой лежали тюфяки и старые, рваные, уже не используемые одеяла, которыми уже и не накроешься, но которые и выкидывать жалко. Девушки разобрали эти одеяла, где можно было залатать – залатали, где нельзя – вырезали целые куски и сшили их вместе, и когда собирались здесь, расстилали на полу тюфяки и эти одеяла.       Когда Ливия и Дивад вошли, в комнате было довольно стыло, хотя камин уже горел, в углу стояло ведро с водой и несколькими кружками. Тюфяки были расстелены, ученики расположились на них; Эдис и Бьорн делили одеяло, Сарнир с Бергом о чём-то спорили, Петрея с Ромилием и Варнием, как выяснилось, ругаться не закончили, и теперь продолжали, постепенно возвышая голоса. Хвита с Гейлиром мрачно косились друг на друга, Плавтий сидел в углу с пришибленным видом и опухшими губами, Корисара с Мьядой на что-то обижались. И только трое бретонцев демонстрировали философское спокойствие, да Тальсгар лучился бодростью и оптимизмом.       – О, – воскликнул Арнульв, заметив их, – нашлась пропажа. Дивад, начинай ты, а то сам видишь, что тут творится.       Дивад взял свой ребаб, прислонённый к стене, сел, скрестив ноги, на свободное место между Бергом и Висенте, расчехлил ребаб, проверил струны, взял смычок и замер, прикрыв глаза. Вид у него был спокойный и отрешённый. Он пошевелил пальцами левой руки, как если бы зажимал струны на грифе, затем открыл глаза, отложил ребаб и глянул на Арнульва:       – Дай лютню.       Тёплые звуки лютни наполнили стылую комнату, и словно бы стало вдруг теплее и светлее. И спокойнее. Ливия чувствовала, как уходят копившиеся всю последнюю седмицу раздражение, злость, досада. Они все устали, все поддались раздражению, вместо того, чтобы поддержать друг друга, помочь друг другу, понять друг друга – вместо этого впустили в своё сердце разлад, видели только своё мнение и не пытались понять друзей. Которым тоже было плохо, что их не понимают и не слышат. Они все были неправы, потому что нельзя ничего создать, если в сердце злость и раздражение. Злость порождает войны, войны порождают горе, но только из чистого сердца рождаются мир и красота. Если в сердце мир, если человек готов понять и поддержать друзей – только тогда их творчество будет нести в этот мир, и так полный бед и горя, чистоту и красоту.       И уходило раздражение, растворялась злость, исчезала досада. Это не настоящие чувства, они покрыли души, как пыль покрывает лепестки цветов у дороги в жаркий летний день. И как дождь смывает пыль, так сейчас музыка смывала грязь с душ, и казалось, что души становились ярче и расцветали, как цветы под тёплым летним дождём…       Ливия даже не услышала, когда Дивад закончил. В комнате стояла тишина, и вроде бы всё было по-прежнему, только они все стали другими. Вернее, нет. Они снова стали самими собой. Уже не будут больше ругаться Петрея с Варнием и Ромилием, потому что спорили они из-за шелухи и не видели за шелухой зерна. Перестали дуться Хвита и Гейлир, потому что проблема, из-за которой они дулись, существовала лишь в их воображении. И Корисара с Мьядой поняли, что нет значения, в оболочку из какой музыки облечь любовь. Альтмерская, нордская, имперская – любовь везде есть любовь…       Дивад отдал лютню сидевшему рядом Висенте, переполз к стене и привалился к ней. Ливия пробралась к нему и села рядом. Он сидел, закрыв глаза и запрокинув голову, и часто дышал. Его руки и лицо были горячими. Кто-то из ребят передал ей кружку воды.       – Дивад, – она осторожно потрясла его за плечо, – пить хочешь?       Он глянул на неё – в его чёрных глазах, казалось, полыхнул огонь, который сейчас жёг его изнутри, – взял кружку и едва ли не в один присест осушил её.       – Ещё?       Он покачал головой, вернул ей кружку и снова привалился к стене. Постепенно его дыхание стало более ровным, а руки – менее горячими. Ребята уже давно пели весёлую песню, Жиро играл на лютне, Мьяда подсвистывала на флейте, а Ливия слушала дыхание Дивада и смотрела на ребят. И словно не было этой последней седмицы, не было постоянных выматывающих ссор, иной раз на пустом месте, обид, непонимания, раздражения. Они снова были самими собой…       Дивад вытащил из-под себя одеяло, сшитое из трёх кусков, завернулся в него и закрыл глаза. Вскоре его дыхание стало ровным и глубоким, его голова скатилась ей на плечо. Ливия осторожно, чтобы не разбудить его, поправила на нём одеяло и, не удержавшись, провела ладонью по его гладко выбритой щеке.       И всё же, какой чистотой и силой духа нужно обладать, чтобы вот так, одной только музыкой показать им всю глубину их ошибки, и смыть эту ошибку, смыть последствия этой ошибки. Оставив только память о ней, чтобы потом, в будущем, не повторить её…