Не дай ему уйти

      На следующий день Ливия и Дивад смогли наконец-то встретиться в их аудитории, чтобы начать работать над инструментальным произведением, вернее, для начала определиться, на чём они будут играть. Ребаб и флейту, попробовав, забраковали сразу – даже с панфлейтой звук сливался. Да и с авлосом[23] было не намного лучше.       – А если наоборот? – Ливия отложила авлос и сунула ладони подмышки погреть. – Я на кифаре, а ты… что у вас есть из духового?       – Всё те же разновидности флейты. Ты хочешь на кифаре?       – Не очень, – призналась она. – На кифаре будут играть наши имперцы. Бретонцы, я слышала, тоже думают про кифару, не хотелось бы быть третьими с кифарой.       – Мы можем быть ещё пятыми с лютней, – улыбнулся он.       – Четвёртыми, потому что Эдис будет играть на арфе.       – Тогда остаётся ситар.       Ливия поболтала ногой. Лютню ей брать не хотелось именно по той причине, что большинство их одноклассников будут с лютнями. Кифара была интереснее, но кифара будет у тройки имперцев и, возможно, бретонцев. Ребаб не сочетается с духовыми инструментами, а ситар…       – Ситар не ко всякой музыке подойдёт, – она покачала головой. – На нём не сыграешь войну, трагедию, печального ничего не сыграешь. Ситар – это… – она пошевелила пальцами, подбирая определение, – это очищение, лёгкость. Веселье. И всё.       – А ты хочешь непременно трагедию? – он смотрел на неё не то с грустью, не то с состраданием. И хотелось зажмуриться, чтобы не видеть этого взгляда, зажмуриться, ткнуться головой ему в грудь…       – Не то, что хочу, – она отвела взгляд, рассеянно рассматривая ребаб на его коленях. – Я могу играть всё, но есть музыка… Как бы тебе сказать… Одни мелодии я могу играть с душой, а другие – просто играть. И весёлые, лёгкие мелодии у меня не получается играть с душой.       Он ответил не сразу. Она чувствовала на себе его взгляд, но смотрела на ребаб, на его пальцы, сжимающие гриф, на его колени и не находила в себе смелости поднять глаза.       – Что можно сделать, – негромко и очень серьёзно спросил он, – чтобы ты смогла и весёлые мелодии играть с душой?       – Ничего, – она не подняла головы. – Война закончится – само сможется.       Вспомнила Чейдинал, мать и мысленно добавила: «Наверно…»       – У нас, получается, три варианта, – помолчав, вернулся к основному вопросу Дивад, – кифара, ситар или лютня.       – Лютню я не хочу, – сразу отмела Ливия, – а кифара или ситар… А ты что хочешь?       – Ситар, – не задумываясь, ответил он.       – Ситар… Слушай, можно я подумаю… до фредаса?..       А что думать? Идеально были бы ребаб с кифарой, но мастер Виармо однозначно сказал – один инструмент струнный, один духовой, один ударный. Кифара будет у тройки имперцев и, возможно, бретонцев, а ситара не будет больше ни у кого.       Вечер турдаса выдался каким-то длинным и тягучим. Как-то оказалось, что все домашние задания сделаны и срочной работы нет. Ливия прошлась по тёмному и холодному учебному корпусу, послушала, как за дверью одного из классов задорно играет ротта[24], а затем, повинуясь необъяснимому порыву, направилась к мастеру Виармо. Его кабинет был открыт, но его самого там не оказалось. Ливия позвала его, не дождалась ответа, очень аккуратно достала из потемневшей от времени деревянной лари ситар и направилась в свою аудиторию.       Держать новый для неё инструмент было непривычно и странно. Он был легче, чем казался на вид, но в то же время неудобным, слишком длинным. Ливия зажгла свечу, поставила её на парту и попробовала взять ситар так, как его держал Дивад. Однако всё равно было неловко. Потом в памяти всплыл бродячий хаджит-музыкант, забредавший к ним в Чейдинал… сколько лет назад это было? Кажется, незадолго до этого отца призвали в легион, значит, года четыре… Она оставила инструмент, сходила к себе в комнату, принесла плащ, расстелила его на полу, села, скрестив ноги, и пристроила ситар так, как его держал тот хаджит.       Так было гораздо удобнее. Ливия закрыла глаза и прислушалась к инструменту у неё в руках. Ситар её не отталкивал – наоборот, он был настроен дружелюбно и словно бы тоже с любопытством прислушивался к ней. Она провела пальцами по его грифу, чувствуя под подушечками металлические ладовые порожки, погладила тыквенную деку и только после этого рискнула тронуть первую игровую струну. Тишину аудитории прорезал высокий звонкий звук, которому вторил подзвук от резонирующих струн. Она подождала, когда он умолкнет, затем пальцем левой руки зажала струну на первом попавшемся порожке и снова извлекла звук, затем ещё тоном выше, и ещё. Ситар откликался, пел, и Ливия осмелела, чтобы коснуться и второй струны, а потом и третьей. Потом с опаской оттянула вниз первую струну, слушая, как соль повышается до ля, а потом до си – она помнила, что Дивад так делал. А в памяти вставал бродячий хаджит-музыкант, сидевший, скрестив ноги, на рваном коврике у стены дома на центральной площади Чейдинала и игравший на ситаре. Лето, уже садится за лесом солнце, дует тёплый ветерок… Ему не разрешали ночевать в городе, и перед закрытием ворот он уходил и располагался лагерем в небольшом лесочке у родника, и Ливия один раз пошла за ним. Она не рискнула подойти к нему, стояла невдалеке, в тени деревьев, наблюдала, как он варит в чёрном помятом котелке незамысловатую похлёбку, и ждала, что он, может, заиграет. И он заиграл. Ей. Он знал, что она стоит в густой тени ивы, наполовину обглоданной козами, и играл ей. И вечер из тоскливого и одинокого становился тёплым, уютным, предвещавшим ночной покой, обещавшим, что утром будет лучше, обязательно лучше. И пусть это ненадолго, пусть только до возвращения домой, до первых упрёков матери, но тогда, может быть, впервые в жизни она ощутила… даже не надежду – она тогда знала, что будет лучше. И ненавистная алхимия, и упрёки матери, и тоска по отцу, и грядущая война – всё осталось далеко, стало ненастоящим, призрачным. Настоящими были лишь садящееся за лесом алое солнце, шелест тёплого ветра в кронах деревьев, запахи древесной смолы и цветов, журчание родника да посвист птиц. И всеобъемлющие тишина, тепло и уют…       Те самые тишина и уют, когда они оставались вдвоём с Дивадом…       За окном выл ветер, покачивался в темноте огонёк свечи, выхватывавший кусок расстеленного на полу плаща, её колени и деку, а ситар пел. Неловко, без мизраба, под неумелыми пальцами, без определённого ритма и лада, ноты повышались нечётко – Ливия то не дотягивала струну до целого тона, то перетягивала. Не всегда ноты звучали гармонично, мелодия выходила рваной, но всё равно воскрешала в памяти тот вечер, садящееся за лес солнце, заливавшее всё вокруг алым светом, темнеющие на востоке и севере горы, колышущуюся под ветром траву и посвист птиц. И надежду – нет, знание – что всё будет хорошо. Пусть не сейчас, пусть позже, пусть к своему будущему ей ещё предстоит пройти нелёгкий путь – но оно будет, её будущее…       Их будущее…       Дивад появился из темноты внезапно и бесшумно. Ливия опустила руку, отстранённо прислушиваясь к затухающим звукам, и подумала, что, наверно, надо извиниться, что она без спросу взяла инструмент. Но говорить не хотелось. Она только сейчас почувствовала, что всё её тело словно бы вибрирует, как если бы оно разделилось на миллиарды крошечных кусочков, и каждый кусочек дрожит, пульсирует, и дышит, дышит, так что возникало ощущение, что ей самой дышать не обязательно – ей хватало и того, как дышала каждая частичка её тела.       Дивад сел напротив неё на колени, серьёзно посмотрел на неё и аккуратно вынул из её рук ситар. Провёл пальцем по резонирующим струнам, прислушался, подкрутил два колка и отложил инструмент в сторону.       – Ты осторожнее с ситаром, – серьёзно сказал он, – это не просто музыкальный инструмент. Он создавался для медитаций, для… как бы это сказать… для очищения тела и души, чтобы тело и душа звучали… в одной тональности с богами. Все древние ансэи, чтобы высвободить в себе силы, необходимые для вызова меча Шехай, осваивали игру на ситаре и особое пение под него. Их потому и называли Поющими. И для неподготовленного человека игра на ситаре может… Игра на ситаре – это очищение, и слишком резкое очищение для человека, который никогда раньше не испытывал на себе воздействие ситара, может вызвать болезни или душевные расстройства.       – Но когда ты играл, – даже собственный голос казался разложенным на миллиарды звуковых кусочков, – такого не было…       – Это две разные вещи, когда играет кто-то другой, и когда играешь ты сам. Я впервые взял в руки ситар в пятнадцать лет. До этого я всю жизнь слышал в храмах его музыку, но всё равно, когда попытался играть сам, ощущения… были очень сильными.       Ливия вытянула затёкшие ноги, непривычные к скрещенному положению, и села к стене, прислонившись к ней спиной. Вибрации во всём теле потихоньку затухали.       – Если хочешь играть на ситаре, – всё так же серьёзно посоветовал Дивад, – проси мастера Виармо, чтобы он научил. Он вовремя заметит, если ты начнёшь переигрывать.       – А ты, когда играешь, тоже испытываешь… всё это?       – Самые сильные ощущения с непривычки, потом тело и душа привыкают к вибрациям ситара. Но да, если я долго играю, последствия чувствуются.       – А ты сможешь играть на ситаре… в тройке?       – Большие песочные часы – это немного. Много – это полчаса и больше.       Каменная стена холодила спину, постепенно сходили вибрации, а тело снова становится целым и привычным. И только на душе оставалось что-то чистое, словно бы она прикоснулась к надземным сферам… Словно бы сама стала чуть-чуть богом…       Может быть, это и есть то, о чём говорила Джамма? Молитва, только не она зовёт бога к себе, а сама идёт к богу?       И уходил постепенно тот вечер, с его садящимся солнцем и шелестящим ветром в зелёных кронах. Но оставался этот – с воющей за окном вьюгой, с тянущимся по полу холодом, с тишиной и огнём свечи. И Дивадом рядом.       – Я должна извиниться, – тихо сказала Ливия, – что взяла без спросу ситар…       – Ты должна обещать, – он глянул на неё своим чёрным, предельно серьёзным взглядом, – что не будешь играть на нём, не сказав мастеру Виармо, или хотя бы мне или Ра’Джнару со среднего класса. К вибрациям ситара нужно привыкать долго, а сама ты не почувствуешь ту грань, когда нужно остановиться.       Ливия покивала:       – Обещаю…       А ночью пришёл привычный кошмар. Она идёт по знакомым холмам, на поясе у неё висит орочий клинок, над головой простёрлось звёздное небо, а кланфиры и скампы разоряют брошенную деревеньку. Ливия с отчаянием смотрела на приближающиеся врата в Обливион и пыталась остановиться, зная, что не сможет этого сделать.       И остановилась.       Впереди неестественно белым светом полыхали чудовищные врата Обливиона, а она стояла перед ними и не знала, что делать. Потому что никогда раньше у неё не получалось хоть как-то изменить свой кошмар. Она обернулась, но не увидела деревни, а когда снова посмотрела вперёд, то оказалось, что исчезли и врата. Теперь там горел костёр, на котором варилась похлёбка, а вокруг костра сидели легионеры. И её отец, немного постаревший, ещё больше поседевший, с небольшим шрамом над верхней губой, которого раньше не было, полирует тряпочкой меч и неспешно рассказывает, как они в дозоре раскрыли талморский секретный сторожевой пост.       – Хорошо замаскировались, шельмецы, – посмеивался он, неторопливо водя куском ветоши по лезвию, – но и мы не лыком шиты. Смотрим – на земле следы сапог. Да место-то запретное, роща Таве посвящена, редгарды туда иначе как в праздники не суются. А тут и праздника нет, и следы. Ну, мы в ближайшем ауле взяли слюгги, обученную зверя выслеживать. Поплутала маленько, да взяла след, вывела прямиком на схрон. Хорошо засели, на самом обрыве, и видно далеко, и местные не ходят. Воды только нет, за ней они к реке ходили, вот и наследили. Четверо их там было, сидели, всё вынюхивали, сколько нас. Мага их мы убили, остальных повязали – и к мастеру пыток. Всё выложили – и где их отряд, и сколько их, и сколько магов. Взял я половину центурии, пошёл туда – так и есть, сидят, шельмецы, и в ус не дуют. Ну, мы тихонько окружили их, наши маги их защитные контуры ладненько так сняли, магов вычислили и в первую очередь выбили. А там и остальных положили…       Наутро после завтрака Ливия поймала Дивада.       – Скажи, – спросила она, – ты не знаешь, что такое слюгги?       – Знаю, конечно, – удивился он. – Собака наша, хаммерфельская. Её обычно для охоты используют, хотя иногда и для охраны.       Ливия отвела взгляд и посмотрела на каменный пол коридора.       Что это был за сон? ________________________________________       [23] А́влос – древнегреческий духовой музыкальный инструмент. Был двойным, то есть музыкант играл одновременно на двух трубках.       [24] Ро́тта – старинный струнный музыкальный инструмент типа лиры. Первоначально был щипковым, а с IX–X веков на нём играли также смычком.