Не дай ему уйти

      Ливень и гроза закончились быстро, но тучи не разошлись, всю ночь сыпали мелким холодным дождём, который не прекратился ни утром, ни днём. Завтрак Ливия с Эдис и Мьядой проспали, а когда добрались до кухни, ничего съедобного там уже не было. Ливия сунула было нос на улицу, но по такой погоде хотелось сидеть дома, под тёплым одеялом, а не бегать под пронизывающим ветром по тавернам, так что она решила, что потерпит до обеда. А потом Дивад сказал ей, что мастер Виармо посоветовал исправить один переход в их инструментальном произведении, так что они засели в своей аудитории сначала переделывать этот переход, а потом позвали Урага отрабатывать произведение. И не услышали буцины на обед. Как им потом объяснили, буцины и не было, потому что под столовой уже ждала толпа голодных старшеклассников, и Леоне и Плавтий решили, что звать никого не надо. Ливия, Дивад и Ураг с большим опозданием пришли на кухню и убедились, что есть нечего. Совсем.       – Я в таверну, – вздохнула Ливия, – потому что я и не завтракала.       – Пошли, – согласился Дивад. – Я тоже без завтрака сегодня.       Погода была мерзкой. Холодный ветер задувал под шерстяной плащ, дождь быстро промочил его, и теперь одежда на плечах липла к телу, стыли пальцы и лицо. И так эта погода была похожа на ту, когда они осенью ехали сюда. Точно так же лили холодные дожди, точно так же почти не утихал ветер. Только тогда впереди был целый год учёбы, была надежда, был рядом Дивад, а теперь… Теперь осталось три дня – и всё.       И с Дивадом что-то творилось. Они шли близко друг к другу, их плащи соприкасались, и она прямо чувствовала, как он напряжён, словно натянутая струна. Тронь чуть сильнее – и она лопнет. И он сейчас был и с ней и одновременно не с ней, а где-то в себе, в своих мыслях, так что на её вопрос, в какую таверну он хочет, отреагировал не сразу, и ей пришлось повторить, чтобы он немного вернулся к реальности и ответил.       Было холодно и в таверне. И вроде бы горел камин, и вроде бы ниоткуда не дуло, а всё равно было зябко. Они взяли по тарелке варёной картошки с мясом и солёными огурцами и, не сговариваясь, выбрали стол поближе к огню. И ели молча. Только напряжённым, неправильным было это молчание, словно бы надо было что-то сказать, а никто не осмеливался, или не знал, о чём говорить. В самом деле, о чём говорить? Об экзаменах? Всё интересное или важное они уже давно обсудили, а обмусоливать ещё раз – зачем? О балладе или инструментальном произведении? Тоже всё давно обговорено. О погоде? Зачем?..       – Что ты будешь делать после того, – наконец решилась спросить Ливия, – как окончишь Коллегию?       – Вернусь в легион, – он поднял на неё свои чёрные глаза, в которых хотелось утонуть. – Я же здесь в отпуске.       – А бардом не будешь работать?       – Я воин, – он серьёзно смотрел на неё. – Я в первую очередь воин, и только потом бард или кто-нибудь ещё. Пока в Хаммерфелле война, и пока хотя бы один талморский солдат находится на моей земле, я не имею права быть кем-то, кроме как воином. Даже нет – пока война, я не могу быть кем-то, кроме как воином.       – А что имел в виду почтенный Тхаик, когда говорил, что воины твоего ранга не совершают глупостей в бою? Что значит – «воины твоего ранга»?       Какая уже разница, что она лезет не в своё дело. Три дня – и всё…       Он чуть улыбнулся.       – Я учился в Храме Воинских Добродетелей…       – Я поняла, – она посмотрела на не очень чистую столешницу. – Это школа, где готовят профессиональных воинов. Значит, ты профессиональный воин… аскер, так это, кажется, называется?       – Да, – подтвердил он, не спуская с неё взгляда, – я аскер. Меня десять лет готовили к тому, что если война, я возьму в руки оружие и буду в первых рядах защищать свою страну от захватчиков. Сейчас война, и я не могу отсиживаться в стороне.       И как приговор его слова. Аскер… Про аскеров Хаммерфелла ей рассказывал ещё отец, что у них на первом месте долг воина перед родиной, и только потом – всё остальное. А сейчас война, и он должен воевать, а всё остальное подождёт, когда война закончится…       Знать бы сразу, кто он такой, может… Хотя нет, даже знай она, что он аскер, всё равно надеялась бы до последнего…       – А ты? – спросил он.       Он, кажется, забыл про еду. Его пальцы напряжённо теребили вилку, а на тарелке стыл недоеденный обед. Впрочем, как и её.       – Мне маэстро, – невесело призналась она, – предложил остаться в театре постоянной танцовщицей.       – Ты хочешь быть танцовщицей? – в его голосе прозвучало не то что бы осуждение, но слышно было, что не нравится ему это.       – Нет, – не стала скрывать она, – я не хочу быть танцовщицей. Я люблю танцевать, это да. Но одно дело пришёл, отрепетировал и ушёл, да два раза в год выступил, и совсем другое – постоянно вариться в той среде, постоянно танцевать на пирах, званых вечерах, богатых свадьбах, на любых праздниках… И к публичным танцовщицам сам, наверно, знаешь, какое отношение.       – Как к девушкам лёгкого поведения.       – Да, – она кивнула. – Но у меня нет выбора. Вернее, он такой, что стать танцовщицей – это лучший вариант. Я хочу учить детей, но здесь школы не дают проживания, а снимать комнату – на это уйдёт почти весь мой заработок. А танцовщицы могут жить при Коллегии танцоров.       – А в Чейдинал ты не хочешь вернуться?       Она помрачнела.       – Вернуться в Чейдинал – это самый худший вариант. Мне придётся жить с мамой, больше негде, а мы с ней никогда не ладили, – призналась она, не глядя на Дивада. – Она алхимик, и считает, что её дети тоже должны заниматься алхимией. И ей не важно, что у нас другие интересы. Пока папа жил с нами, он нас защищал, и она не смела заставлять нас алхимичить. А потом папу призвали в легион и сдерживать её стало некому. Я не люблю алхимию, точнее, я ненавижу её. И мне тяжело жить с мамой. А в Чейдинале меня ждут только мама и алхимия.       В глазах Дивада было не то сострадание, не то непонимание.       – Мне странно слышать, – признался он, – что можно не хотеть возвращаться домой. И что дома может быть плохо. Нас родители любили, и мы их любили, и нас никогда не заставляли заниматься тем, к чему не лежала душа. Даже когда… Любой воин должен владеть каким-нибудь ремеслом, чтобы он мог содержать семью, если его ранят так, что он не сможет больше воевать. И когда встал вопрос, чему учить меня, думали сначала ткачеству – моя мать ткала ковры, которые ценились в городе, и она могла бы меня учить. Но когда я сказал, что ткать мне не нравится, никто и не думал меня заставлять, отдали в ученики к горшечнику, как я захотел. И на выходные я всегда торопился домой…       – Я рада за тебя, – грустновато, но искренне улыбнулась Ливия. – Потому что мне не понять, что значит хотеть вернуться домой. Я не от любви к приключениям в детстве лазила по пещерам с троллями и соседским садам воровать апельсины или персики, а потому что после школы хотелось куда угодно, но только не домой. Я в школе делала домашние задания, я сидела в библиотеке, но не целыми же днями там сидеть. И когда приятели звали меня на озеро подразнить крабов или поймать рыбу-убийцу, я шла, потому что это была возможность вернуться домой только вечером, когда папа возвращался со службы. А сейчас папы дома нет, брат сбежал, сестра вернулась к свекрови, и с мамой я остаюсь одна, – она даже содрогнулась, представив, что сейчас не будет даже Антонии, и что все упрёки и давление матери будут доставаться ей одной. – Нет, – покачала она головой, – лучше…       С языка почти сорвалось машинальное «голову в петлю», но она вовремя осёклась. О таком не говорят вслух. Да и про монастырь тоже не надо.       – Лучше быть здесь танцовщицей, – поправилась она. – В конце концов можно подрабатывать учениками, как я сейчас.       Они замолчали. В очаге потрескивал огонь, шелестел по крыше дождь.       Запомнить этот вечер, этот огонь, этот дождь. Запомнить, как когда-то она была счастлива, как был рядом любимый человек, и она смела мечтать пройти с ним всю жизнь. Запомнить его руку на своей руке, его объятия, его музыку, его глаза…       Он воин. Он пойдёт с Седьмым легионом освобождать Хаммерфелл от талморцев. А ей останется только танцевать для праздной публики и вспоминать, что когда-то на её танцы смотрел и он…       Доедали они в молчании – всё том же тяжёлом молчании, когда вроде бы и всё сказано, и в то же время не всё. И самое главное, самое важное и не сказано…       Когда они шли назад, дождь усилился, на мостовой булькали лужи, их приходилось обходить, но всё равно сапоги быстро промокли, как и плащ и рубаха под ним. Стыли лицо и пальцы – одной рукой она придерживала полы плаща, чтобы их не раздувало, а за вторую руку её держал Дивад. Держал крепко, иногда подёргивая пальцами, и сам он – это прямо чувствовалось – по-прежнему был напряжён, как до предела натянутая струна.       С чего он так? Или это ей уже всё мерещится?..       На выходе на центральную улицу их поджидала лужа, разлившаяся на всю ширину дороги, а под ней – Ливия знала – в мостовой была выбоина, и если они начнут переходить лужу вброд и попадут в неё, то черпнут воды сапогами через край. Хотя какая разница, всё равно ноги мокрые насквозь.       Они остановились перед лужей, посмотрели на неё, потом друг на друга, потом опять на лужу. И хотелось вот так и стоять и никуда не уходить, рядом с ним под этим дождём. Тогда, осенью, этот дождь давал надежду на счастье, а сейчас впереди разлука.       Навсегда…       – Ты будешь писать? – Ливия повернулась к нему и подняла голову. Порыв ветра сдул с неё капюшон.       Он на мгновение встретился с ней взглядом и отвёл глаза. Она только заметила, как дрогнули его губы, да почувствовала, как судорожно сжались пальцы, которыми он держал её руку.       Он молчал, и Ливия чувствовала, как на неё накатывает тоска, а из глаз текут слёзы. Хорошо, что дождь, слёз не видно. Неужели и этого счастья ей не светит? Даже о редких письмах от него нужно забыть?..       А потом он повернул к ней голову и прямо посмотрел на неё:       – Ты в Хаммерфелл хочешь поехать?       – Что? – севшим голосом переспросила она; ей показалось, что она ослышалась.       – Хочешь поехать со мной в Хаммерфелл?       Сердце замерло.       – В качестве кого?       – Моей жены.       Натянутая до предела струна лопнула.       – Послушай, – торопливо заговорил он, словно боясь, что она его перебьёт, – я… Я не могу обещать многого. Мой дом под талморцами, а Танет в ближайшее время освободить не смогут. Но жёнам легионеров в Элинире выделяют… как общежитие, или, если нет боевых действий, они могут жить в женском лагере при лагере легионеров. Но я аскер, у меня жалованье больше, чем у обычных легионеров, и можно со временем накопить, чтобы купить или построить небольшой дом. И когда рождаются дети, на них тоже идут какие-то доплаты. И если меня убьют, тебе будет выплачиваться пенсия…       Ливия сделала шаг к нему и положила палец ему на губы. Он замолчал, смотрел на неё, а в его чёрных глазах застыло напряжённое ожидание. И рука его судорожно, до боли сжимала её руку.       – Не надо про смерть, Дивад, – попросила она, – её и так слишком много в этом мире. Тем более, не надо про твою смерть. Я… – она боролась с желанием рассмеяться и разреветься одновременно и чувствовала, что голос у неё дрожит не то от холода, не то от нервов, да и её саму начинает колотить. – Да, выйти за тебя замуж – да, но… Дивад, я бесприданница. За мной ничего не дадут, да ещё проклянут, что вышла за тебя… Ты хочешь взять бесприданницу?       Он ответил не сразу, видно было, что он не сразу осознал, что ему не отказали. А когда осознал, напряжение в его глазах сменилось почти обидой:       – У меня руки и ноги целы, и голова на плечах есть, – его голос тоже мелко подрагивал от нервного напряжения. – Если я не смогу воевать, я смогу играть и лепить горшки, и мою жену и моих детей я смогу содержать, мне не нужно проедать приданое!       И она рассмеялась – нервно, напополам со слезами, и уткнулась лицом ему в грудь, почти физически чувствуя, как её отпускает напряжение последнего месяца. Она дождалась этого, она дождалась. Всё, что было – и надежда, и отчаяние – всё было не зря. Она дождалась!..       Дивад обнимал её, крепко прижимал к себе, положив подбородок ей на голову. Она слышала, как он тяжело дышит и как у него быстро-быстро бьётся сердце, а его самого мелко колотит, как и её. Дождь заливал за шиворот, лужа подбиралась к их сапогам, ветер продувал насквозь, но сейчас эта погода казалась самой прекрасной в мире…