Не дай ему уйти

      На экзамене на инструментальную композицию был аншлаг. Проходил он в самой большой аудитории, какая только была в Коллегии, робеющие ученики забились на первые три ряда парт, а все задние занимали родственники учеников, представители Синего Дворца, Мрачного замка, театра и храмов. Было несколько владельцев таверн и даже один маг.       – А колдун здесь на кой? – удивился Хвита. – Им-то музыканты зачем?       – Студентам колыбельные петь! – фыркнул Ромилий. – Или архимагу, может, он бессонницей страдает.       – А может, – предположил Леоне, – им нужен укротитель всяких там даэдра, вызванных из Обливиона? Ну, знаешь, как у хаджитов заклинатели змей – они на дудочке играют, а змея танцует.       Все представили скампа с кланфиром, кружащихся в вальсе.       – Я столько не выпью, – признался Сарнир.       А потом вошла и комиссия. Ученики поспешно вскочили, гости умолкли.       – Храните меня, Девять, – пробормотал Варний, порядком струхнув.       Было отчего. Помимо мастера Виармо, мастера Спинолы и мастера Инге, в комиссию, как оказалось, вошли ещё трое человек от Синего Дворца. Они строго посмотрели за застывших учеников, те заметно оробели.       – Садитесь, – разрешил им мастер Виармо. Подождал, пока они уселись и затихли, и продолжил: – Уважаемые выпускники, уважаемые зрители. Сегодня принимать экзамен помимо нас будут и представители королевского совета. Вы знаете, что наша Коллегия получает дотации из королевской казны, а потому королевский совет контролирует качество подготовки наших учеников. На первом музыкальном экзамене уважаемые эдилы, – короткий поклон в их сторону, – посчитали достаточным просто прослушать их игру, находясь среди зрителей, но теперь протокол требует их присутствия в составе комиссии, а потому всесторонне оценивать игру наших учеников помимо нас будут ещё и…       Он по очереди представил всех троих эдилов.       – Мама, – побледнев, еле слышно выдавила Петрея. Остальные тоже почувствовали себя крайне неуверенно.       – Всё нормально, – шёпотом попытался успокоить одноклассников Арнульв. – Просто выходим и играем. Они оценивают строго, но не придираются.       – А ты откуда знаешь? – так же шёпотом спросил Тальсгар.       – Я в прошлом году, когда вы разъехались, остался здесь посмотреть, как сдаются старшие. Всё справедливо было.       Комиссия из шести человек заняла стол, заранее поставленный чуть в стороне. Пока они располагались, ученики нервно уткнулись в свои ноты.       – Вызывать мы будем по одному, – пояснил мастер Виармо. – Кого вызвали, тот выходит со своей тройкой. Вопросы есть?       Ответом ему была мёртвая тишина.       – Вопросов нет, – констатировал глава Коллегии. – В таком случае, я полагаю, мы можем приступить. Арнульв, вас, как старосту, прошу быть первым.       Ливия перевела дух. Ребята, которых минула участь быть застрельщиками, тоже.       Арнульв, совершенно спокойный внешне, поднялся, тайком ободряюще улыбнулся занервничавшим Хвите и Гейлиру, и они вышли перед классом, сели на поставленные заранее стулья. Арнульв проверил настройку лютни, переглянулся с товарищами, кивнул и начал.       Это был военный марш, Ливии даже казалось, что она видит в чётком ритме барабана марширующие центурии. Лютня воодушевляла, барабан задавал ритм, а флейта оттеняла, придавала объём и глубину лютне и барабану.       Когда они закончили и незаметно перевели дух, зрители им поаплодировали, кто-то крикнул: «Браво», а комиссия приступила к обсуждению. Затем им благожелательно задали несколько вопросов, кто что сочинял и почему так, а не иначе, и отпустили, поблагодарив за хорошую работу.       – Сарнир.       Ливия опять незаметно вздохнула с облегчением. А у Берга с Бьорном вид был, словно они идут на эшафот.       У них тоже была война, но другая. У Арнульва, Хвиты и Гейлира она была… оптимистичной, бодрой, героической, а здесь – тяжёлой. Впрочем, да, Сарнир был родом из Картвастена, он успел хлебнуть войны, увидеть, как гибнут ни в чём не повинные люди, как захватчики забирают последнее, наплевав на то, что людям нечего будет есть. А пойдёшь в горы подстрелить оленя – неровен час, ричмены подстрелят тебя – не потому что ты им что-то сделал, а просто так, потому что пострелять захотелось…       Дальше было то же самое – обсуждение, несколько вопросов и вежливая благодарность.       – Варний.       Петрея сдавленно ойкнула, Ромилий ободряюще похлопал её по плечу, и имперцы заняли место на стульях. Коротко о чём-то переговорили и начали.       Петрея отстояла своё желание играть что угодно, но только не войну. В глуховатых звуках кифары вставали колосящиеся поля, работающие на них селяне, гнущиеся от тяжести плодов ветви деревьев и тучные стада на пастбищах.       Рай, простой рай, который они начали ценить, только когда потеряли…       – Дивад.       Ливия вздрогнула, сглотнула и на негнущихся ногах пошла вслед за Дивадом, который тоже заметно волновался, и Урагом, который, как всегда, был невозмутим. А потом взять панфлейту, сесть на свой стул и увидеть, как на неё смотрят десятки пар глаз, и ладно бы только одноклассников…       Ливия задавила подкатывающуюся панику. Дивад проверил настройку ситара, и его звуки подействовали на неё успокаивающе. В самом деле, ничего страшного не происходит, перед ними отыграли девять человек, и все живы.       Дивад на несколько мгновений чуть опустил голову, сосредотачиваясь, потом вопросительно глянул на Ливию и Урага. Они кивнули, и Ливия поднесла флейту к губам.       Вечер, садится за горы солнце, подкрашивая небо в алый цвет, по земле тянутся длинные тени, колышутся под ветром высокие травы. Лёгкие – одними пальцами – постуки барабана выдают тревожность: день был жарким, полным трудов и забот, и завтрашний день обещает быть таким же. И нет просвета, одни заботы сменяют другие, уходят одни тревоги, приходят другие, и ночь – лишь временная передышка…       Но незаметно, исподволь, по одной ноте, сначала очень тихо, потом всё громче и уверенней вступает ситар. Прохладный ветер приятно холодит нагретую за жаркий день землю. Сильнее благоухают цветы и травы, стрекочут в траве кузнечики, на темнеющем небе появляются первые звёзды. И уходят тревоги, отступают заботы, а сердце щемит от предчувствия радости и счастья. День был тяжёлым, но он ушёл с последними лучами солнца, его больше не будет, и тревог этого дня больше не будет. А будет ночь, благословляющая всех людей своим покоем, и будет утро, и человек проснётся отдохнувший со свежими силами. И удары барабана уже не несут тревоги, они несут уверенность, что завтра будет лучше. Оно обязательно будет лучше. Оно не может не быть лучше…       Когда они закончили, некоторое время стояла тишина, и только потом раздались редкие хлопки, перешедшие в бурные аплодисменты. Ливия положила на колени панфлейту и поняла, что устала так, что мысль о том, что сейчас придётся вставать со стула, вызывает почти отчаяние. Мастера чуть улыбались, а трое эдилов не спускали с них глаз.       – Благодарю вас, – коротко наклонил голову один из них. – Очень сильная игра. И мы за последние несколько лет впервые слышим, чтобы первыми начинали флейта и барабан, а не струнный инструмент.       А ведь их первых поблагодарили сразу после игры. Остальных благодарили уже после всех вопросов.       Дальше последовали традиционные вопросы об авторстве идеи, отдельных партий, потом их ещё раз поблагодарили и отпустили. Ливия с облегчением плюхнулась на собственное место, Дивад тоже устало привалился к спинке скамьи.       – Корисара.       Ливия расслабленно прослушала любовную элегию, лёгкую, романтичную, чуть-чуть печальную, но, конечно, заканчивающуюся хорошо. А потом и композицию бретонцев о красоте лесов Хай Рока.       Последним вызвали Плавтия. За ним поднялась бледная Осбурх, которую, казалось, даже потряхивало, и Тальсгар с обречённым видом. Он уверенно проиграл на лютне начало, потом вступил с флейтой Плавтий – причём хорошо, сильно, а потом и Осбурх с барабаном – и с первых же ударов не попала ритм.       – Позор, – шёпотом прокомментировал Леоне.       – Может, она от волнения, – вступилась за неё Мьяда.       Осбурх исправилась, какое-то время всё шло нормально, пока не замолчала лютня и не осталась одна флейта. Нет, Плавтий отыгрывал своё очень даже хорошо, а Осбурх перешла на другую дробь – и снова сбилась.       – Остановить игру, – холодно потребовал один из эдилов. – Исполнение неудовлетворительное.       Осбурх посмотрела на него испуганно, Тальсгар – с облегчением, Плавтий, которому совсем не улыбалось переигрывать ещё раз, – с досадой.       – Уважаемая комиссия, – попросил Тальсгар, когда они закончили, – можно ли поменять ударника?       Эдилы вопросительно глянули на главу Коллегии. Мастер Виармо коротко наклонил голову. Из учеников поднялся Арнульв, жестом велел Осбурх освободить место, сел на её стул и взял барабан.       – Надо было посильнее её пинать, – вздохнула Мьяда. – А то как-то нехорошо – провалиться на выпускном экзамене.       – Мы и так её три года пинали, – поджала губы Корисара. – Она здесь ничего не сочиняла, за неё всё написал Тальсгар, и всё, что ей нужно было – это нормально исполнить. У неё на кону стоят хорошее приданое и богатый муж, и если ради них она не готова поднапрячься и хоть немного поработать, то, наверно, не очень они ей и нужны.       – У неё с ударными всегда было плохо, – вспомнила Ливия. – Странно, что её посадили на барабан.       – Она сама захотела, – объяснил Дивад. – Видимо, думала, что стучать – это проще, чем на флейте играть. Но Тальсгар говорил, что на репетициях она играла сносно.       – Я же говорю – переволновалась, – пожалела её Мьяда.       Тальсгар, следуя своей традиции, написал что-то исторически-героическое, вместе с Плавтием и Арнульвом отыграл безупречно, выдержал допрос комиссии, получил похвалу, и все трое вернулись на место.       А потом были разборки с Осбурх. Долгие. Выяснилось, что в написании произведения она не участвовала никак. Плавтий, конечно, тоже, но, видимо, мастера объяснили эдилам, что Тальсгар и не позволил бы им что-то делать с его сочинением, а потому, учитывая его хорошее исполнение, ему поставили «удовлетворительно» и не трогали. А Осбурх пропесочили вдоль и поперёк, припомнив и кое-какую игру на предыдущем экзамене, и «удовлетворительно» по истории и литературе…       – Её прямо сейчас выгнать должны, – заметила Петрея.       Арнульв неопределённо пожал плечами:       – Официально пересдачи по литературе у неё не было. То есть все мастера знают, что она пересдавала, но по ведомости это не пошло. Так что сейчас её отправят на пересдачу с допуском к следующему экзамену…       – А там, – хмыкнул Сарнир, – или она за два дня сама придумает балладу и аккомпанемент к ней…       – Она этого делать не будет.       – Или склепает себе гору черновиков…       – Вряд ли поможет – там авторство что текста, что музыки за лигу слышно.       – Или вторая несдача – и прощай медальон бардов и денежки отца.       – Вот в это я больше верю.       – Дивад, – Эдис перегнулась со второй парты, – скажи, что ты сделал с Ливией, что она не превратила ваше чудо, которое вы играли, в тризну?       Ливия и Дивад бросили друг на друга заговорщицкий взгляд.       – Ещё ничего, – честно признался Дивад. – Но я уже знаю, что сделаю.       Днём Ливия сбегала сначала к Алдису, Аддвару и Фалиону, уже выздоровевшим, а потому готовым с удвоенной энергией постигать сиродилик… и беситься тоже, а потом к Силане. Отработала с ней произношение «ль» и «л», гулять не стала, потому что дождь хоть и перестал, но было сыро и холодно, а на обратном пути заглянула в Мрачный замок в надежде, что появились ещё какие-нибудь новости или подробности. Но ни новостей, ни подробностей не появилось. Ливия постояла перед объявлением о взятии Имперского города, хотя знала его наизусть, а потом в голове неожиданно прозвучало чёткое: «Обернись».       Она обернулась. К ней подходил человек.       Ливия застыла.       Это казалось сном или бредом. Двор замка, низкие рваные тучи, холодные порывы ветра – и возникший словно из ниоткуда немолодой имперец с ровной спиной и военной выправкой.       Как?.. Откуда?..       Она развернулась словно в прострации, не спуская с него глаз и боясь, что ей мерещится. Он подходил, и она могла теперь рассмотреть нашивки легиона на форменной рубахе, коротко стриженные с проседью волосы и шрам над верхней губой.       Его раньше не было, этого шрама. Она видела его только во сне.       Она сделала шаг вперёд, всё ожидая, что видение развеется. Имперец остановился и тоже смотрел на неё.       Едет тот, кого ждёт тучка…       Шаг, ещё шаг, и весь мир будто бы сузился до этих двух саженей. И этого человека, словно бы восставшего из мёртвых и явившегося сюда из её прошлого.       Жди, тучка…       Неужели это может быть? Неужели это правда?       Шаг – и страх, липкий страх, что сейчас всё развеется…       Человек раскрыл ей объятья, и Ливия сорвалась с места и повисла у него на шее. Из глаз хлынули слёзы:       – Папа… Папа… Ты приехал… Папа…