Мой любимый вид искусства

— Я представляла тебя кареглазой брюнеткой в футболке с AC/DC, в косухе, с чёрными сапогами на платформе, может, с очками, с татуировками, может, даже с пирсингом в носу… Лекса громко смеётся, и, несмотря на то, что она называет описание Кларк «глупым клише», та не может не улыбаться широко, зачарованно, пока видит запрокинутую в смехе голову своей девушки. Потому что её смех счастливый, и он прекрасен. — Боже, — прерывисто вбирая воздух, начинает Лекса. — То есть, когда твоя мама рассказала тебе о том, что я читаю и провожу всё время за гитарой, ты представила какую-то татуированную панк-рокершу? — она снова смеётся. — Художники видят всё по-своему, — дуется Гриффин. — Тем более, татуировки очень даже сексуальны. Лекса перестаёт смеяться, замирает, а потом с хитрой ухмылкой смотрит на Кларк. Та даже вжимается в больничную подушку от этого хищного взгляда. Она знает этот взгляд. Он горяч. Он опасен и притягателен. Взгляд — неприкрытая страсть и чистая любовь. Взгляд самых красивых зелёных. Брюнетка уже перед ней, опирается на свои сильные руки, расставив их по обе стороны от младшей и, прикрыв глаза, приближается к её лицу. — Считаешь татуированную Лексу из своих мыслей сексуальной? — ревностно шепчет она, опаляя шею своей девушки горячим дыханием, и у Кларк миллионные мурашки. — Я и мысли такой не допускала, — тихо, но уверенно отвечает та, сводя ноги от подступившего возбуждения. И Лексе явно нравится ответ: она надолго прижимается губами к душистой коже. Её рука гладит бедро Кларк, не поднимаясь выше, и она слышит затаившееся дыхание. — Хочешь меня? — шепчет за ухом, чуть переместив ладонь выше к пылающему центру. — Д-да, — голубоглазая кладёт руку на обнажённые плечи брюнетки, мышцы которой так напряжены и так красивы, что Кларк непроизвольно сжимает их, когда чувствует прикосновения губ своей девушки к шее и подбородку. — А татуировку хочешь, набьём? — она, нашёптывая, спускается к ключицам блондинки и кусает: — Одинаковые. Например, здесь… Её губы ласкают укушенное место, а рука скользит под свободную ткань шортиков и надавливает на твёрдый бутон, и томный стон Кларк растворяется в густых мягких волосах, в которые она уткнулась лицом. Брюнетка приподнимает край футболки и с нежностью целует живот, целует выше.   — Может, здесь?.. — прикасаясь к рёбрышку под левой грудью, спрашивает она. И Кларк чувствует на своей коже её улыбку и, поглаживая тёмные волосы, принимает страстный и в тоже время полный чувств поцелуй. Пальцы брюнетки плавно входят в неё, и их стоны смешиваются. Лексе нельзя «жить половой жизнью», как сказали врачи, но для неё огромное удовольствие возвышать Кларк над землёй, поэтому она не сдерживается, как и её девушка. Она двигается в блондинке: громко, чувственно, внимательно; одаряет вниманием её ключицы, шею, губы — всё. — Набьём одинаковые бесконечности, или другое… Всё, что ты захочешь… любимая, — Лекса шепчет, кусая мочку уха блондинки. И от услышанного нового обращения, и так доводящего её до пика наслаждения, Кларк выгибается, отдаётся забвению эйфории и любви, и Лекса чертовски не хочет, но заглушает её громкий горячий стон своими губами…

***

Лекса почти вторую неделю лежит в больнице. Через два дня у неё операция, и Кларк делает всё, как и делала раньше, чтобы её девушка не пала духом, и у неё получается. Брюнетка не перестала улыбаться, делиться своими мыслями, хорошо кушает, просить мармелад у младшей. Кларк боялась, очень боялась, что Лекса не вылезет из депрессии, делала всё возможное для них, и когда брюнетку положили в больницу, Гриффин проводила всё свободное от учёбы время у неё, не позволяя Лексе оставаться одной наедине с мыслями и страхами. Вот уже какой час брюнетка лежит на животе Кларк и слушает низкий голос любимой, подкармливая и её, и себя сладкими змейками. Они читают уже третью книгу за десять дней, и это времяпрепровождение делает их счастливыми. Особенно Лексу. Потому что она чертовски боялась скучать, оставаться одной в этой палате. Поэтому, когда Кларк была на парах, Лекса старалась занимать себя чем угодно, лишь бы не думать об операции. Блондинка заметила это состояние спустя пару дней, и, конечно, она попросила маму о справке на три-четыре недели и перестала посещать занятия, не смотря на то, что Лекса очень просила её об обратном. Но она была рада, и Кларк понимала почему, и брюнетке даже не стоило говорить, что ей было не по себе, страшно, жутко. Что иногда ей хотелось, как в детстве, зарыться под одеяло, прижать к себе плюшевого мишку и ждать, когда выдуманные монстры, чудовища или приведения уйдут из шкафа, уйдут из её комнаты, жизни. Но Лекса знала, она — не ребёнок. Её страх далеко не сфантазированное приведение. Её одеяло больше не спрячет её, не защитит от проблем. Её мишка — не герой, его больше нет. Был тот факт, что через какое-то время у неё не будет ноги, что иногда она плачет, как в детстве, потому она боится, потому что она не была готова, потому что она безумно любила жизнь, сёрфинг, бег, плаванье, потому что никто не бывает готовым к такому, потому что спасения нет, другого выхода нет. Но есть Кларк Гриффин. И, чёрт возьми, именно Кларк не даёт ей плакать одной, Кларк ложится с ней рядом, укрывает одеялом и надёжно оберегает объятиями, пока Лекса не засыпает. Это Кларк долго рассказывает о новых картинах в разных галереях города, Кларк играет ей на гитаре и обсуждает эксклюзивы музыкального мира, её Кларк не обедает в колледже или дома, потому что она кушает вместе с Лексой, сидя у неё в палате и слушая классику, которую Лекса обожает. Кларк терпит, Кларк поддерживает, Кларк защищает, потому что Кларк любит. И Лекса любит. Любит любить. Любит думать о ней, о её заслугах, любит понимать, что ей не нужен герой-мишка, у неё свой герой. У неё Кларк. — Я так благодарна тебе, — вдруг тихо говорит Лекса, и Кларк останавливается на полуслове и смотрит на свою девушку, потому что та не отводит от неё внимательного взгляда, и её голос пробирает до мурашек по спине. — Я не знаю, что бы делала без того, как ты читаешь мне, как держишь мою руку на процедурах, как шепчешь мне, что боль пройдёт, что всё закончится, что я справлюсь. И только так я чувствую, что достойна, что я живу. И мне кажется, нет, мне честно плевать, теперь я понимаю, мне плевать, что завтра у меня не будет половины ноги, что будет протез. Главное, чтобы тебя у меня никто не мог отнять. Кларк не сдерживает слезу, потому что слова прекрасны, потому что завтра операция, и пусть они не говорят вслух, обе знают, что боятся. Это ведь скальпель, лезвие, тело. Всё может пойти так, или не так.

***

Прошло два с половиной часа с того момента, как Лексу увезли в операционную. С того момента, как Кларк надолго припала к губам Лексы, как та сказала, на удачу. И Кларк уже не может найти себе места. Просто не может. Она знает, что проценты неудачи или плохого исхода малы, но это не делает её спокойнее. Она сидит в зале ожиданий, и голубые глаза на мокром месте, хотя она обещала, обещала не плакать. Индра и Анья сидят напротив, и у всегда сдержанной и спокойной Аньи без перерыва дёргается нога; девушка несколько раз уже звонила Рейвен, чтобы отвлечься и, кажется, у неё получалось. Но не у Кларк. Она всё ждёт, когда из операционной выйдет врач и скажет, что всё прошло удачно…

***

Кларк ждала больше часа после четырёхчасовой операции, и оно того стоило, когда Лекса, корчась, попросила воды. И разве Кларк могла сдержаться и не поцеловать Лексу, быстрым, но таким аккуратным и нужным поцелуем, разве она могла сдержать слезу? — Прости, прости, сейчас… Вот вода, — она смущается, поддерживая Лексе стакан, потому что ей кажется, что даже её любовь может принести какой-нибудь вред брюнетке. — Чёрт, никогда не думала, что буду так рада обычной воде, — слабо говорит девушка. Кларк молчит, потому что, почему-то в её горле застряли слова, и, честно, она не знает, что сказать. Лекса замечает это и, мягко сжав ладонь девушки в своей руке, успокаивает её: — Я в порядке, Кларк. — Да, ты в порядке… Конечно, ты в порядке, родная, — Лекса спокойно и устало улыбается на быстрые, сказанные с облегчением слова своей девушки; и её губы поблёскивают, они прекрасные, пленяющие, и Кларк не отводит взгляда. — Может, поцелуешь меня уже? — с обезоруживающей улыбкой спрашивает зеленоглазая, и почему-то теперь ей всё кажется бредом, потому что Кларк краснеет и целует её, долго не разделяя их губы.

***

Прошла уже пара дней с операции, и девушки полностью работают над тем, чтобы подготовить Лексу к протезированию. Они вместе ходят на процедуры, Кларк всё так же помогает своей девушке со всем, чем в одиночку Лекса не справилась бы, и всё идёт гладко. Конечно, они понимают, что трудности ещё не закончились. Заживление культи идёт должным образом, врачи работают в полную силу, а родные помогают девушкам всем, чем могут. И главное, что теперь Лекса и Кларк не ссорятся из-за каждой мелочи, брюнетка терпит и борется вместе. — Лекс, — неспокойным голос говорит Рейвен, входя в палату, — там это… — Что, Рей, не томи, — отвечает Кларк вместо Лексы, и та сдаётся. — Там Финн… — Что он тут делает? Скажи ему, чтобы уходил. — Эй, Кларк, он просто пришёл навестить. — Нет, он уйдёт. Кларк сразу напрягается и встаёт, чтобы пойти к парню, но Лекса хватает её запястье и останавливает. — Пусть заходит, принцесса. — Но… — Всё будет хорошо, — мягко успокаивает она свою девушку и обращается к подруге, всё ещё ждущей в дверях. — Зови, Рейвен. Рейвен удаляется за парнем, и через пару минут они заходят вместе в палату, и на этот раз Коллинз полностью трезвый. — Здравствуй, Лекса… Кларк… — неловко приветствует он их. — Здравствуй. — Я надеялся поговорить наедине, если можно. С тобой, Лекса. — Кларк, пожалуйста. — Лекса, может… — Кларк… — глазами просит брюнетка, и Гриффин, конечно, хмурится, но выходит, напоследок бросив на парня угрожающий взгляд. За ней и Рейвен, уже за дверью успокаивающая подругу. Как только за девушками закрывается дверь, Финн, кажется, облегчённо выдыхает. — Я слушаю, — не грубо говорит зеленоглазая. — Я хотел сказать… Мне жаль. Мне жаль, что я злился, что я вёл себя отвратительно, угрожал, в общем, делал то, за что теперь сам себя призираю. — он говорил, а Лекса вспоминала его едкие слова, пару сообщений, как всегда, написанных по пьяни и несколько подобных ситуаций. — Я прошу прощения у тебя, потому что я не ненавидел Кларк, я… я ненавидел тебя, и делал тебе то, чего ты не заслужила. Прости, Лекса. — Хорошо. С кем не бывает, Коллинз. — То есть… ты не держишь обиды? — удивляется парень. — Да. Признаю, если бы не Кларк, я ещё тогда не пожалела бы ни слов, ни кулаков, но она делает меня слишком счастливой, чтобы я отвечала на твой негатив. Я знаю, что ты когда-то любил её, ваши отношения далеко в прошлом; и я не знаю как сейчас, но ведь после расставания тобой двигало чувство собственности, не так ли? — Финн виновато поджал губы. — Сейчас ты тоже нашёл того, кто открыл тебе глаза и поменял в лучшую сторону, — после этих слов карие глаза направились на брюнетку с недопониманием и изумлением. — Откуда… — Да брось, Коллинз, по тебе же видно. — по-доброму усмехнулась Лекса. — Опрятнее стал, осознал свои ошибки, пахнешь теперь духами, а не перегаром. Финн улыбается, и Лекса думает о том, что просто он запутался, и она горда тем, что смогла понять это вовремя. Парень уходит незадолго до того, как в их комнату (Кларк так красиво и уютно всё обустроила, что у брюнетки язык не поворачивается назвать это место палатой) входит блондинка с беспокойным видом. Лекса просит её не волноваться и составить ей компанию на больничной кровати. После рассказа зеленоглазой, Кларк облегчённо вздыхает и трепетно целует девушку в висок: — Ему повезло, что он оставил тебя в покое. Я бы не вытерпела ещё пары сообщений с оскорблениями в твой адрес. — Я бы могла избить его костылём. — Кларк мягко толкает её в плечо, смеясь над шуткой. — Я, правда, рада, что он изменился, встретил новую девушку, и что теперь он не горит чувством мести из своего тронутого самолюбия, — на эти слова Лекса спокойно улыбается и, прижимаясь к своей возлюбленной, тихо говорит те слова, которые вызывают тёплую улыбку на губах младшей. — Я изменилась благодаря тебе. Все меняются ради любви…