Двадцать пять пропущенных лет

Асырк устало потянулась, стараясь не зевнуть, уселась поудобнее и подперла рукой щеку; честно говоря, болтовня этого старого осла Каши утомила ее до крайности, но что поделать, если он повадился к ней чуть не каждый вечер. По правде сказать, поначалу ее развлекало его общество, а их бесконечные словесные пикировки откровенно веселили, но чем дальше, тем больше он утомлял ее. Каши приехал в замок, в котором шибко умные, как ехидничала Асырк, новые руководители решили устроить тюрьму, служить надзирателем. Раньше он жил в столице, работал то там, то сям, но долго нигде не задерживался, поскольку его пристрастие к бутылке было, что неудивительно, не по душе хозяевам. Последним его пристанищем было имение одного из весьма состоятельных вельмож, где он служил привратником, но как только случилась революция, Каши моментально остался и без работы, и без жилья. Хозяина его то ли убили, то ли арестовали, всех слуг разогнали, а дом и вовсе попытались сжечь. Каши помыкался то тут, то там, даже на улице ночевал, а потом случай занес его в новую тюрьму. Над ним сжалились, кроме того, обслуги там явно не хватало, и взяли надзирателем. Все это Асырк узнала потом, когда он, заприметив ее однажды на заднем дворе, окликнул и позвал к себе «скоротать вечерок». Вернее, сначала он постучал в дверь ее развалюхи и попросил в долг несколько свечей: «А то я, мать, все углы уже посшибал; как вечер подойдет, в моей каморке хоть глаз коли». Ну, а потом ― слово за слово, а за разговором, известно, время идет незаметно. С той поры он иной раз заходил к ней, или звал к себе. Правда, мирными их беседы назвать было трудно, но оба, тем не менее, получали от них удовольствие, и со временем эти встречи и посиделки стали для них своего рода традицией. Вот и сегодня все шло как обычно. Асырк иной раз не понимала, зачем пускает его в свой дом, но с другой стороны ― все вроде не одна, есть с кем поговорить хотя бы немного, и пусть этот разговор больше походил на ссору. Но она привечала Каши еще и потому, что как там ни крути, он был практически единственным, с кем она могла бы поговорить. Остальные же (главным образом, наводнившая замок солдатня) ограничивались обычно коротким: «Эй, ты! Что без дела болтаешься, тебя в прачечную взяли, ну и не отлынивай!» ― Нет, мать, ― покачал головой Каши, ― что ни говори, а новые порядки ― они нам на пользу! Мы ж дышать вольно стали! ― он со всей силы стукнул кулаком по столу, опрокинув стакан. ― Смотри не задохнись, а то, знаешь, даже вольный воздух в прок не пойдет, коли меры не знать! ― усмехнулась Асырк, вытирая со стола. Она отодвинула бутылку вина подальше от своего нового знакомого. ― Народ, ― Каши наставительно поднял палец кверху, ― все мы: ты вот, я, остальные, ― почувствовали себя людьми! ― А раньше ты кем себя чувствовал? ― махнула рукой Асырк. ― Холопом, которого господа и на порог не пускали, а теперь… ― … ты сидишь в грязной полутемной лачуге и гнешь спину на новое начальство за гроши. Где ж твоя выгода? Какая тебе разница-то, кто деньги платит? Нет уж, раньше хорошо жил тот, у кого денег было много, и сейчас мало что изменилось! ― Зато перед господами на коленях ползать не приходится. Вот ты служила здесь этому упырю Нушроку, так скажи честно: хорошо было перед ним пресмыкаться? Он, поди, и за людей-то никого вас не считал, а уж сколько народу он погубил в проклятой Башне Смерти! Нет, что ни говори, правильно все: получил по заслугам, мерзкий стервятник. ― За людей не считал, да уж, ― горько усмехнулась Асырк, ― зато сейчас меня тут не иначе, как за королеву держат! Только что на руках не носят. ― Но-но, ― вскричал Каши и вновь что было силы треснул по столу кулаком, ― ты, Асырк, подлые речи ведешь, крамольные! Ты, может быть, против свободы, может на старое хочешь повернуть?! Да за такое, знаешь, что? Гляди, отправишься прямиком в тюрьму, а не в прачечную. Там как раз много камер пустует, нынче новое правительство подобрело, отпустило половину мерзавцев на свободу. А как по мне ― так к стенке всех! ― Ой, напугал ежа: сяду ― раздавлю! ― рассмеялась Асырк. ― Я аж трясусь от страха. Помолчал бы ты, остолоп несчастный, иначе, знаешь ли, придется тебе столоваться в другом месте. А если твое начальство проведает, что ты не прекратил к бутылке прикладываться… ― Ах, ты, стерва! ― медленно выговорил он уже начинавшим заплетаться языком. ― Иди лучше проспись, Каши,― поморщилась она, ― сам не знаешь уже, что мелешь, и немудрено: целую бутылку, почитай, уговорил! После того, как старик убрался восвояси, Асырк собрала посуду, прибралась и легла спать, все же завтра с утра пораньше нужно выходить на работу. Когда солдаты через три дня после своего первого появления вновь явились в замок, то там никого не осталось, кроме Асырк и старой Аклеб. Молодой конюх с женой уехали, как и собирались, в свою родную деревню, а им обеим пойти было совершенно некуда. ― Вы что, приказа не слышали? ― скорчил недовольную мину один из солдат. ― В прошлый раз же сказали вам, чтоб духу не было никого через три дня! ― Да ведь, господин хороший,― робко взглянула на него Аклеб, ― куда нам идти-то, мы ж тут всю свою жизнь прожили! ― Ты, бабка, видимо, совсем из ума выжила? ― расхохотались солдаты. ― Ты хоть, ― повернулись они к Асырк, ― ей растолкуй, вроде нормальной кажешься. ― Да ведь она права, господа, нам некуда податься, ― развела руками Асырк. ― Вы теперь свободны! ― возвестил старший из них. ― Вам больше не надо надрываться на непосильной работе и кормить этих нахлебников, своих господ. Отныне вы сами себе хозяйки. Вы радоваться должны, дуры, а не торчать тут, словно вас цепями приковали. ― Я радуюсь, господин, ― ехидно заметила Асырк, ― простите уж, что до потолка не прыгаю, ревматизм замучил. Но, раз вы тут теперь новые господа и все знаете, то растолкуйте тогда: куда нам с Аклеб податься-то? От этой вашей, простите, моей свободы дом новый нам на голову не упадет, а жить на что-то надо. И куда ж мне деваться-то на старости лет, на улицу подаяние просить или в дом под красным фонарем? Так не возьмут, я уж немного не в той кондиции, не говоря уж об Аклеб! Солдаты расхохотались: ― Ой, тетка, ну, ты даешь! Ладно, может быть, мы и поможем вам. Если, конечно, вы пойдете к нам в прачки. В новую тюрьму, то есть. ― Черт с вами, ― махнула рукой Асырк, ― в прачки так в прачки. Работы было не сказать, чтобы уж слишком много, но все же приходилось трудиться практически от рассвета до заката. Тем более, что старая Аклеб оказалась фактически на ее содержании: у нее не было сил выполнять тяжелую работу. Асырк все равно взяла ее к себе в небольшую каморку, что ей выделили в бывших хозяйственных постройках, наскоро перестроенных в некое подобие жилых домов, и помогала старушке, как могла. ― Господь тебе воздаст, Асырк, ― вздыхала Аклеб. ― За твою доброту. Да только вот… стесняю я тебя, кусок отбираю. ― Будет вам глупости болтать, тетушка Аклеб! ― сердилась Асырк. ― Мы с вами тут всю жизнь прожили, как вы справедливо заметили, одной семьей стали, так что до самого конца вместе пойдем, не след нам бросать друг друга. Ничего, проживем, с голоду не погибнем. ― Эх, видел бы старый хозяин, что тут творится, он и подумать, наверное, не мог, что его родовое гнездо превратят в застенок. Уму непостижимо! А старый хозяин ведь тоже тут родился, вырос вместе с сестрой своей, госпожой Акорос, помнишь ее? ― Помню, конечно, ― вздохнув, кивнула Асырк. ― Да, многое эти стены повидали. Вот и молодой хозяин, упокой его господь, господин Нушрок, тоже любил этот дом, дорожил им, сюда жену привел, здесь юная госпожа наша свет увидала… Ох, да что теперь говорить! Асырк ничего не ответила, просто отвернулась, закусив губу, чтобы Аклеб не заметила предательских слез, что выступили вдруг на глазах. ― А может быть, ― продолжала Аклеб, ― и хорошо, что они этого не видят, чего доброго и их в тюрьму забрали бы, как остальных. А хозяин, сама ведь знаешь, не пережил бы такого, слишком гордый был… И где-то теперь наша маленькая госпожа? Дай бог, жива и здорова. ― Да, ― согласилась Асырк, ― вы совершенно правы. Подобные разговоры бывшая ключница заводила с Асырк практически ежедневно, когда Асырк возвращалась домой с работы. Иногда ее несказанно утомляла болтовня старой Аклеб, но в то же время, она жадно слушала рассказы своей товарки, поскольку они неизменно напоминали о прошлом, о котором, вопреки заверениям новых обитателей замка, она вовсе не хотела забывать. Три года назад Аклеб умерла, и Асырк почувствовала горечь и боль очередной невосполнимой утраты: они жили бок о бок много лет, Аклеб была первой, кто приветливо принял ее в новом доме, когда она только переступила его порог. ― Я бы попросила вас, госпожа Акорос, ― проговорила госпожа Афэ, улыбнувшись тетке мужа, ― позаботиться о моей горничной. ― Разумеется, ― скользнув по ней беглым взглядом, ― отозвалась госпожа Акорос. Она позвала свою домоправительницу и перепоручила Асырк ее заботам. ― Да ты не стесняйся, ― пожала ей руку Аклеб, ― освоишься, можно сказать, тебе повезло, мы на своих господ не жалуемся. ― Хозяйка ваша, мне кажется… очень уж строга. Так на меня посмотрела, что не по себе. ― Да брось ты! ― рассмеялась Аклеб. ― Госпожа Акорос очень добрая, сама убедишься вскорости. Почем зря она никогда ругаться не станет! И потом, на протяжении всех долгих лет, что Асырк прожила в доме господина Нушрока, старая ключница относилась к ней практически как к дочери. Да и она сама, честно признаться считала, что Аклеб заменила ей мать, которую, кстати, она совсем не помнила. Когда Аклеб не стало, Асырк поняла вдруг, что вот теперь она действительно осталась совсем одна. Она не плакала с того самого дня, как погиб человек, которого она любила много лет, даже и не надеясь поначалу на взаимность, но ближе и роднее которого, как оказалось, у нее не было. Они не должны были сойтись по всем законам, какие только есть на свете; она была всего лишь простой служанкой, он ― знатным вельможей, могущественным первым министром королевства. Ему стоило бы только глазом моргнуть, и к его ногам пала бы любая дама из самого знатного и благородного рода. Разве можно было помыслить, чтоб он обратил внимание на нее, горничную своей покойной жены. Тем не менее, это была ее сокровенная тайна, которую она никому не открыла бы даже под страхом самой страшной пытки. И несмотря ни на что, она была счастлива в течение тех нескольких украденных у судьбы лет, что они были вместе. «Я все отдала бы ради вашего счастья», ― сказала она Нушроку десять лет тому назад, в тот роковой день, когда видела его в последний раз, и это была правда. Если бы было возможно, она пожертвовала бы собой ради него, но она ничего не смогла сделать, ее даже не было рядом, когда все произошло. Теперь же ей только и осталось, что вспоминать прошлое. Его взгляд, когда он молча сидел за столом и смотрел на нее; все говорили, что не было на свете ничего страшнее взгляда этих черных глаз, но ее он никогда не пугал, наоборот ― завораживал. Еще Асырк вспоминала его голос, тихо и вкрадчиво говоривший ей: «Останься». И буквально каждый миг, что она была рядом с ним, ― вот и все, что ей осталось, но если подумать, в сложившихся обстоятельствах это тоже немало. А плакать, жалеть себя… Асырк не могла позволить себе такую роскошь. Лишь иногда, когда ей снилась прежняя жизнь, когда она еще знала, что это такое ― быть счастливой, она просыпалась и торопливо вытирала выступавшие против воли слезы… Утром Асырк поднялась совершенно разбитой; еще даже не рассвело, но она все равно встала, оделась и принялась собрать на стол. Она вздохнула: от бессонной ночи адски ломило все тело, особенно болела спина, а ведь сегодня еще работать, практически не разгибаясь. В эту секунду на улице раздались громкие голоса и плач. Выругавшись про себя (это какой-то форменный скорбный дом, ни дня не проходит, чтобы здесь не стряслось что-нибудь непредвиденное), она вышла во двор, где, несмотря на ранний час, уже разыгралась новая драма. Один из тюремных надзирателей, судя по всему, только что сменившийся с ночной смены, ругался с молодой женщиной в помятой одежде и стоптанных башмаках, а рядом, цепляясь за ее юбку, плакала худенькая девочка лет десяти. ― Где ты шлялась всю ночь, мерзавка, отвечай мне! ― кричал надзиратель, замахиваясь на женщину. ― С какой стати я должна давать тебе отчет, ты мне, слава всем богам, не муж! ― А кто тебя приютил, дал кров тебе и твоему ублюдку, ты уже забыла, как сидела без гроша, дрожа от холода в пустой квартире? Где был твой любовничек, а? Смылся, гнида, когда жареным запахло! ― Заткнись, гаденыш, ты и пыли под его сапогами не стоишь, понял?! ― Ах, ты, потаскуха! Тюремный надзиратель занес кулак для удара, женщина испугано съежилась, а девочка расплакалась еще громче. ― А ну, замолчи сейчас же! ― крикнули они хором, разом забыв о своей ссоре. Девочка, всхлипнув, прижалась было к матери, но та отвесила ей затрещину, так что та чуть не упала прямо в грязь. ― Тебе сказано было прекратить скулить, маленькая дрянь! ― Хватит орать с утра пораньше! Неужели вы никогда не угомонитесь? ― прикрикнула на них Асырк, захлопнув дверь своей лачуги. Эту развеселую компанию она знала давно: Яилил появилась здесь лет десять тому назад, когда Асырк только начала работать, и девицу определили ей в помощницы. ― Вдвоем быстрее справитесь, ― заявил начальник тюрьмы. ― Хороша подмога, ― буркнула Асырк, поскольку только слепой мог не заметить, что новая прачка вот-вот должна была родить. Потом уж, когда девица разоткровенничалась, Асырк узнала, что Яилил ― бывшая актриса, точнее, певица из кабаре; она жила на содержании у знатного и богатого человека, но вот случилась революция, аристократ-покровитель бежал неведомо куда и бросил ее беременной. В положенный срок бывшая певичка родила дочь и… пустилась во все тяжкие. Она осчастливила, как подозревала Асырк, наверное, всю солдатню, охранявшую замок, во всяком случае, очень многие, она своими ушами слышала, делились впечатлениями. Девочка же ее, которую она назвала в свою честь, Яилил-младшая, росла будто сорная трава. Асырк жалела их обеих, часто она приглашала беспутную мамашу к себе, пыталась наставить на путь истинный, да где там! ― Ты же умная девушка, ― втолковывала ей Асырк, ― неужели не понимаешь, не доведет тебя до добра такая жизнь: либо тебя из кавалеров твоих беспутных кто покалечит, либо вино в могилу сведет, либо и того хуже ― от дурной болезни сгоришь! ― А что мне делать, как прикажете жить? ― огрызалась Яилил. ― За ум возьмись, работу нормальную найди да дочь воспитывай! Что она увидит, когда вырастет, сама подумай?! ― Да плевала я на нее! ― Так в приют какой сдай! ― Вот еще, вырастет, пойдет работать, станет меня кормить, даром, что ли, я ее рожала! ― Ох, и дура же ты, Яилил, ― вздыхала Асырк. Она часто забирала девочку к себе, нянчилась с ней, кормила и поила, пока беспутная мамаша шлялась неизвестно где. Нынешняя ее пассия, старший тюремный надзиратель Чарг, помимо того, что любил заложить за воротник (к чему довольно быстро пристрастил и эту несчастную), был еще и безумно ревнив. Поэтому подобные сцены закатывал чуть ли не ежедневно, на потеху всему, как говорится, честному народу. ― А вас вообще никто не спрашивал! ― рявкнул на нее Чарг. ― В самом деле, ― поддакнула Яилил,― вас, госпожа Асырк, это не касается, мы сами разберемся! ― Да делайте, что хотите, ― отозвалась она, ― только не орите на всю улицу, у меня и без вас голова раскалывается! И ребенка прекратите изводить. Пойдем, милая,― она протянула девочке руку, ― я тебе молока дам, у меня еще осталось. Маленькая Яилил доверчиво улыбнулась и взяла ее за руку. Оставив «влюбленную парочку» разбираться друг с другом дальше, Асырк, погладила девочку по голове и повела ее в дом.