Двадцать пять пропущенных лет

Сняв ботинки, чтобы ступени не скрипели, таким образом не выдав его, Кайт на цыпочках поднялся наверх и, крадучись, направился к себе в комнату. Оставалось всего несколько часов до рассвета, скоро уже пора вставать, значит, он успел! Правда, придется весь день бороться со сном, но что поделать, может быть, если дел будет не слишком много, и у матери не найдется еще какого-нибудь срочного поручения, ему удастся немного вздремнуть. Кайт зевнул: нужно признать, эти оставшиеся несколько часов тоже лучше не терять, стоит поторопиться и лечь в кровать, как можно скорее. ― Ты ездил к поставщику молока за семь морей? ― раздался за спиной насмешливый голос матери, когда он уже взялся за ручку двери. Вздрогнув, Кайт резко обернулся. ― Мама! ― воскликнул он не то с удивлением, не то с негодованием. ― Извини, не хотела тебя напугать, ― Анидаг подошла к сыну и положила руку ему на плечо. ― Ты, кажется, только что вернулся? ― Нет, ― замялся Кайт, ― я просто… выходил во двор… тут… в общем, мне не спалось. ― И ты так торопился, что обуться решил по дороге, на ходу? ― хмыкнула Анидаг, указывая на зажатые под мышкой ботинки сына. ― Матушка! ― покраснел Кайт. ― Я… ― … только что вернулся и, судя по всему, весело провел эту ночь. ― От вас ничего нельзя скрыть, мама! ― Кайт придержал дверь, пропуская мать в комнату. ― Ты мой сын, Кайт, ― пожала плечами Анидаг и вновь улыбнулась ему, ― и скажи честно, когда тебе удавалось скрыть от меня свои проделки? ― Ну, тогда я был совсем малышом! ― Ты полагаешь, что уже вырос? ― Мне бы, по крайней мере, хотелось так думать. Вы правда на меня не сердитесь? ― Кайт поставил, наконец, ботинки на пол и обулся. ― Почему бы я должна на тебя сердиться, Кайт? В конце концов, ты прав. Тебе уже восемнадцать лет, и ты можешь не спрашивать у меня разрешения на то, чтобы отлучиться из дома, развлечься ну и… если уж то пошло, на все остальное. По крайней мере, я надеюсь, ты весело провел время? И самое главное ― выполнил то, о чем я тебя просила? Кайт только кивнул, быстро отведя глаза. Хотя, если вдуматься, ничего предосудительного он ведь и не делал: он, как и велела ему мать, расплатился с поставщиками, договорился о новых поставках, а потом решил прошвырнуться по городу. Ему нравилось гулять по улицам, сидеть на набережной, размышлять и мечтать. Ну, а потом ― он просто проходил мимо ― увидел афишу новой программы в варьете. Там, ко всему прочему, как он узнал от одного из постояльцев, подавали неплохую рыбу, запеченную с овощами, и бесподобную клубнику со взбитыми сливкам. Кайт решил, что зайдет поужинать, ну а потом ― как было не остаться на программу? После представления он немного задержался, чтобы дождаться выхода госпожи Ларк, главной танцовщицы, ибо она была поистине бесподобна. Ну, а что ему повезло больше, чем остальным поклонникам… выходит, родился под счастливой звездой. Она пригласила его к себе, они пили коньяк (танцовщица заявила, что шампанское не выносит на дух, кроме того это пошло, поить девушку шампанским). ― Настоящие мужчины пьют только коньяк, мой котик! ― смеялась она. ― Ты же настоящий мужчина, правда, милый? Кайт не желал ударить в грязь лицом, меньше всего ему хотелось, чтобы она считала его неопытным мальчишкой, у которого молоко на губах не обсохло. Пол в комнате немного покачивался, словно они были на корабле и вышли в открытое море, но Кайт почти не обращал на это досадное недоразумение внимания. Тем более, что полные чувственные губы госпожи Ларк были такими соблазнительными, а ее руки с длинными тонкими пальцами ― столь проворными; темно-серые, словно предгрозовое небо, глаза смотрели на него так ласково, что устоять перед этой красавицей было просто невозможно. ― Вот теперь я вижу, что ты настоящий мужчина ― лев, а не маленький глупый котеночек! ― прошептала она на ухо Кайту, когда все закончилось. ― Если захочешь, можешь еще разок навестить меня, теперь ты дорогу знаешь, ― добавила госпожа Ларк, целуя его в губы. Словом, из-за этого приключения, Кайт совершенно забыл обо всем, в том числе, и о времени, когда же опомнился, была уже глубокая ночь, и он поспешил домой, надеясь, что никто не заметит его столь позднего возвращения. ― Короче говоря, времени ты даром не терял, ― голос матери заставил его вынырнуть из приятных воспоминаний о прошлой ночи, ― но, по крайней мере, о деле ты тоже не забыл. Отрадно слышать. ― Матушка, ― покачал головой Кайт, чувствуя, как при этом жарко запылали щеки. Впрочем, удивляться было нечему: от матери ничего невозможно скрыть, ― я всегда помню о своих обязанностях! Ну, а все остальное… я просто случайно заглянул в одно премилое, стоит сказать, заведение и решил немного развлечься! ― Весь в отца! ― вздохнула Анидаг. ― Как вы сказали? ― удивленно воззрился на нее Кайт. ― Я сказала, милый мой, ― грустно и задумчиво взглянула на него мать, ― что ты ― вылитый отец. Он, знаешь ли, тоже в твоем возрасте обожал варьете, кабаре, или куда там ты вчера забрел, якобы случайно? ― Правда? ― Кайт подвинул матери кресло, потом взял стул и сел рядом. ― Вы раньше об этом, кажется, никогда не рассказывали. ― Ну, как-то повода не было, знаешь ли. Да и вообще, ― вздохнула Анидаг, ― он сам бы тебе рассказал гораздо лучше и подробнее, если бы... Впрочем, что толку толковать об этом? ― А вы…вам это доставляло огорчения, да? ― Кайт обеспокоенно взглянул на мать. Может быть, этот разговор и воспоминания, которые он вызывает, причиняют ей боль? ― Да нет, не то, чтобы огорчения, но просто… ― мать отвернулась и долго молча смотрела в окно, ― дело в том, что тогда мы с ним не были уже так дружны, как в раннем детстве. И иной раз до меня доходили слухи о его, скажем так, неподобающем поведении. Ну, а потом, мы встретились с ним однажды на балу, и я… Когда ты повзрослеешь, сынок, по-настоящему влюбишься, захочешь прожить всю оставшуюся жизнь с одной единственной, то у тебя не останется времени на разные глупости. Это, между прочим, мне тоже сказал твой отец. Тогда… в тот день, когда мы виделись с ним в последний раз. «Я просто ждал и искал тебя, потому и совершил много ошибок, натворил столько глупостей, за которые мне очень стыдно. А теперь я буду любить только одну тебя. До самого конца», ― сказал он. Жаль только, что конец наступил так скоро! Кайт тяжело вздохнул: мать всегда, вспоминая о том, что ей пришлось пережить, и о близких людях, которых потеряла, становилась такой грустной, что у него сердце сжималось всякий раз от жалости. Он не хотел, чтобы она грустила, ему нравилось, когда мать улыбалась, смеялась, рассказывала ему смешные истории. В раннем детстве, когда он, бывало, мог провиниться в чем-то, матери не было нужды кричать на него и наказывать (к слову сказать, она никогда и не делала ни того, ни другого), ей достаточно было сурово взглянуть на него и сказать: «Ты очень меня расстроил, Кайт!» И ему становилось стыдно и горько: он слишком любил мать, и не хотел, чтобы она грустила из-за него. ― Не надо, мама, ― он встал со стула, сел прямо на пол, рядом с креслом, где сидела мать, и положил голову ей на колени, ― не печальтесь! Ведь все давно уже в прошлом, к чему лишний раз терзаться? ― Ты прав, Кайт, ― задумчиво отозвалась Анидаг и чуть взъерошила волосы сына, ― просто, когда об этом не думаешь, оно словно отходит на второй план, не мучает. А потом вдруг случайно, вот как сейчас, в разговоре всплывет, и… это как волна ― накатывает разом, и будто бы не было всех этих лет, и все произошло только вчера… Ладно, сын мой, ― она улыбнулась и поднялась с места, ― я собиралась немного проехаться верхом. Собственно, именно поэтому встала пораньше, услышала, как ты приехал и поняла, что ты не ночевал дома. ― Я никогда не мог ничего скрыть от вас! ― рассмеялся Кайт. ― Хотя, следует признать, здесь я очень крупно прокололся. Ведь мне следовало помнить, что вы любите выезжать по утрам. ― Когда-то, ― в тон ему отозвалась мать, ― я пыталась и тебя приобщить к этому занятию. Помнишь? Увы, у меня так ничего и не вышло. ― Да уж, ― хмыкнул Кайт, ― если я чего и не понимаю, так это прелести поездок верхом. Мне кажется, экипаж куда удобнее. И безопаснее. ― Бару только не говори! ― рассмеялась Анидаг. Что правда, то правда, старому конюху всегда было очень обидно, что юный хозяин не разделяет фамильной, как он выражался, страсти к лошадям. ― Да я уж давным-давно ему выложил все начистоту! И знаю его ответ: «Эх, видел бы вас ваш дед, господин Кайт». Но что поделать, ― пожал он плечами, ― не оправдал, значит, надежд. ― Я же сказала ― вылитый отец! Так что… думаю, твоему покойному деду пришлось бы смириться, что в этом ты, мой дорогой, пошел не в него или меня, а в своего отца. Его, помню, мысль о том, чтобы сесть верхом на коня, всегда приводила в ужас. А мне страсть, как нравилось, его подначивать! Он же, в свою очередь, не хотел показаться трусом, и один раз дело чуть не закончилось плохо: он не удержался, упал… Хорошо, хоть не поранился серьезно; я так испугалась! Все, Кайт! ― она хлопнула в ладоши, как всегда делала, когда ей нужно было сосредоточиться на чем-нибудь, дать необходимые указания. ― Довольно на сегодня разговоров о прошлом. Кроме того, мне кажется, тебе лучше сейчас прилечь и хорошенько выспаться. Иначе к вечеру ты просто упадешь. Посему, не теряй-ка времени и ложись, а со всеми делами и постояльцами мы с Доу сегодня справимся вдвоем. И в другой раз, милый, рассчитывай свои силы, не загуливайся так. ― Хорошо, мама, ― потупившись, кивнул Кайт. ― Я… правда, больше не буду вести себя так. Он тоже поднялся, вслед на матерью, быстро сдернул покрывало с кровати и приготовился лечь. ― Какой ты все-таки еще ребенок, ― улыбаясь, проговорила Анидаг и подоткнула сыну одеяло. ― Отдыхай. ― Мама! ― позвал Кайт, когда она уже подошла к двери. ― Да, ― обернулась Анидаг. ― Я люблю вас, мама! ― И я тебя, милый, ― она послала сыну воздушный поцелуй и вышла, осторожно прикрыв за собой дверь. Кайт улегся поудобнее и закрыл глаза, намереваясь и впрямь немного поспать. Вдруг он неожиданно вспомнил, что они договорились с Доу пойти сегодня утром в сад, срезать розы и поставить их в гостиной. Он тут же опрометью вскочил с постели: какой же он растяпа, совсем из головы вылетело! Он наверняка опоздал, и Доу теперь смертельно обидится на него. Она вообще в последнее время стала странная; раньше она много смеялась, любила сочинять волшебные сказки, придумывала разные игры, обожала рассказывать невероятные истории, которые слышала от постояльцев. Теперь же она стала на удивление молчаливой и задумчивой. Кайт несколько раз замечал, что она украдкой разглядывает его, когда они, например, сидели за столом за завтраком или обедом, будто он был ей чужим и приехал издалека. Когда он улыбался ей, по своему обыкновению, она краснела и отводила взгляд, а раньше, и Кайт давно привык к этому, она улыбнулась бы ему в ответ… Он пребывал в замешательстве, не зная, что и думать: он знал Доу чуть ли не с пеленок, она всю жизнь была рядом, и он относился к ней как к родной сестре. Во всяком случае до недавнего времени. Если быть совсем точным ― ровно до прошлого вторника, когда Доу уговорила его пойти искупаться. Было жарко, Кайту хотелось отдохнуть после обеда, но Доу вдруг заявила, что он просто лентяй или же попросту боится воды. Кайт обрадовался: кажется, она снова стала прежней Доу, и он с удовольствием пошел к ней к пруду. Они, весело смеясь, плавали наперегонки, вспоминали детские шалости, в частности, как однажды ночью ловили здесь русалку. А потом вдруг Доу сказала, что устала, и они поплыли к берегу. Кайт первым доплыл до места, где уже можно было достать ногами до дна, встал и протянул руку Доу. Она, запыхавшись, догнала его, встала, оказавшись совсем вплотную к нему, настолько близко, что Кайт мог видеть свое отражение в зрачках ее глаз и капельки воды у нее ресницах. Он снова протянул к ней руку, убрал прядь намокших волос, прилипших Доу ко лбу, а она вновь, так по-новому, зарделась и поспешно отвела взгляд. После чего они вышли на берег и вдруг Кайт увидел, как мокрая сорочка прилипла к ее телу, полностью облегая, так что Доу стояла перед ним, можно сказать, полуобнаженной. Кайт мог рассмотреть каждый изгиб ее тела, тонкую талию, округлости бедер, маленькую грудь, которую она, впрочем, тут же стыдливо прикрыла рукой. Заметив его изумленный взгляд, Доу торопливо закуталась в шаль, которую принесла с собой, и заторопилась домой. С того дня Кайт, следуя ее же примеру, украдкой, когда она не видела, рассматривал свою подругу детства, и с каждым разом делал все больше открытий. Доу стала очень привлекательной девушкой, соблазнительной, если уж быть до конца честным. У нее удивительные синие глаза, точно море в тихий, погожий летний день. У нее нежные на ощупь волосы, золотистые и блестящие, пахнущие морем и хвоей. Еще у Доу красивые, четко очерченные, такие манящие, точно просящие поцелуя губы… Словом, он дорассматривался до того, что понял ― окончательно и бесповоротно ― ему, черт возьми, нравится Доу! Нравится, как женщина, а не просто как его маленькая подружка; в общем-то, они ведь давно уже не дети. Кайт наскоро оделся и выбежал из комнаты; он собирался было спуститься в сад, как вдруг увидел в конце коридора Доу, которая несла из прачечной выглаженное белье. ― Доу! ― окликнул ее Кайт. Она остановилась, кивнула ему и отвернулась. ― Ты обиделась? ― спросил он, подходя к ней. ― Нет, Кайт, все хорошо. Тем не менее, он не мог не заметить ее покрасневших глаз и потому вновь почувствовал укол совести. ― Прости, Доу, что я не пришел, как мы условились, я… не хотел, просто вылетело из головы. ― Я не сержусь, Кайт, забудь! ― тихо проговорила она. ― Давай, я помогу! ― Кайт перехватил ее руку, хотел взять у нее белье, но Доу попыталась увернуться и, не удержав, уронила свою ношу на пол. Она охнула, на глазах у нее вновь выступили слезы: Доу не любила, когда у нее что-нибудь не получалось. Она хотела было нагнуться, чтобы поднять белье и отнести его, наконец, в бельевую, но Кайт быстрым движением перехватил и вторую руку, затем привлек девушку к себе, крепко обнял ее за талию и, осмелев окончательно, поцеловал в губы. ― Кайт! ― прошептала Доу, чуть отстранившись. ― Извини меня, ладно? Я не хотел огорчать тебя! В следующий раз я срежу целую корзину роз ― для тебя одной, Доу! ― О, Кайт… ― так же тихо повторила Доу, улыбнулась, обняла за шею и поцеловала его в ответ.