Двадцать пять пропущенных лет

Глаза давно уже привыкли к темноте, кроме того, в крохотное не окошко даже, а самую натуральную щель в двери, забранную частой решеткой, проникал свет от факелов, которыми освещали коридор. Гурд отчетливо различал практически каждый кирпич в каменной кладке стены; собственно, это и было его единственным развлечением: лежать, закинув руки за голову на жестком соломенном матрасе да считать кирпичи. По крайней мере, это отвлекало, помогало не сойти с ума. Интересно все-таки, когда же наступит конец? То, что ему вынесут смертный приговор, Гурд даже не сомневался, в общем-то, его уже вынесли, а формальности, вроде суда, нынче никого не волнуют. Чудеса же… нет, чудеса, конечно, тоже случаются, и он сам ― живое тому доказательство. Но именно потому, что один раз ему уже удалось совершенно непостижимым образом избежать смерти, второй раз надеяться на такую милость фортуны было бы слишком. Нет уж, свой кредит чудесных спасений от смерти он уже исчерпал. Гурд улыбнулся, вспомнив тех двух чужестранок, что помогли ему тогда, давным-давно. В те дни он тоже ни на что не надеялся, ничего не ждал, кроме одного: когда придет палач, и сбросит его с Башни смерти. Он почти не боялся, иной раз даже хотел этого, сожалел лишь об одном, что не увидит больше маму, оставит ее совсем одну. Но, по крайней мере, думал он, его товарищи-зеркальщики, тот же Алис, который опекал его с первого дня, как Гурд пришел в мастерскую, не оставят ее и помогут в трудную минуту. Бедная мама, сколько она пережила! Один за другим умерли ее муж, отец Гурда, и два сына ― его старшие братья, а вот теперь и он, последняя ее отрада. Но он просто не мог смолчать, когда услышал безжалостные слова первого министра, что, дескать, у зеркальщиков всего вдоволь, а они еще смеют выражать недовольство. Интересно, если бы самому министру Нушроку пришлось жить в тесной коморке, какая была у матери Гурда, если бы у него не было денег на дрова, и его дети вынуждены были бы мерзнуть холодными осенними ночами, если бы его сын или дочь были больны, а он не мог купить им лекарства, и если бы всей его семье удалось раздобыть на обед одну лишь сухую корку, держал бы он себя столь высокомерно? Но, конечно, первому министру короля не было дела до трудной жизни какого-то нищего оборванца. Для господина Нушрока Гурд был всего лишь возмутителем спокойствия, и, как всякий смутьян и бунтовщик, обязан понести суровую кару. Но случилось самое настоящее чудо: волей этих маленьких, но таких сильных и отважных девочек он был спасен. А потом… потом начались еще большие чудеса, хотя, по прошествии лет, оглядываясь назад, Груд понимал, что начавшийся тогда, в день его спасения, государственный переворот принес не только покой и процветание, но и большие трудности. Строить новый мир оказалось делом весьма нелегким, но все же он, как и многие его друзья и соратники, был рад тому, что вот-вот должна была наступить новая, совсем иная, светлая и прекрасная жизнь. Первое, что было сделано (волей и приказом человека, которого Гурд любил как родного отца) ― это остановлены начавшиеся погромы и убийства аристократов. За несколько недель было разрушено и разграблено столько домов, говорил, помнится, Алис, сколько не рушили и во время войны с Королевством Туманов сто лет тому назад. Брошенным в тюрьмы и убитым там людям тоже был потерян счет. Шептались, что с Башни смерти в прежние времена сбросили меньше народу, нежели представителей знати при новом строе расстреляли в крепости. Аристократы, которых еще не успели схватить, в панике собирали уцелевшее добро и бежали куда глаза глядят. Когда Алис занял пост главы нового правительства (Груд помнил, как часто они тогда собирались у его старшего товарища на квартире, и как жарко спорили), первое, что он сделал ― возродил старый указ, изданный, кажется, еще на заре правления покойного Топседа, который запрещал военным грабить мирное население, а провинившиеся, чья вина была доказана, попадали под трибунал и сурово наказывались. Гражданские же, попавшиеся на мародерстве, также подлежали суду и приговаривались к каторжным работам. Таким образом, удалось навести относительный порядок и прекратить бесчинства. После чего Алис велел даровать свободу тем представителям высшего сословия, которые все еще находились в тюрьме, и они вправе были сами решать, как им жить. Многие выбрали добровольное изгнание и уехали навсегда, некоторые остались и пытались приспособиться к новой жизни, работали, как все остальные… Словом, жизнь потихоньку налаживалась, и верилось, что впереди их ждет только счастье. Когда умерла мать, Гурд, проводив в последний путь и оплакав ее, остался один. В те дни он пребывал в полном отчаянии, и тогда Алис взял его к себе: ― Тебе будет лучше перебраться жить к нам, ведь ты мне давно уже стал родным сыном, Гурд, ― сказал ему Алис. ― Конечно, ― поддержала брата тетушка Аксал, ― ты, Гурд, хоть и герой у нас, но все же совсем еще ребенок, пропадешь ведь без помощи-то, а мы уж о тебе позаботимся. Да и веселее, все не один! ― Спасибо вам! ― отозвался Гурд. ― Я не забуду вашу доброту! В доме Алиса действительно было очень уютно, и Гурд чувствовал себя там как дома. Именно тогда в его жизни и появилась Орбод. Она была тоненькой, гибкой, словно молодая березка: длинные прямые волосы цвета спелой пшеницы, мягкие, словно пух; внимательные светло-карие глаза, которые иногда, в светлые и погожие солнечные дни казались зелеными, милая, открытая улыбка, нежный и тихий голос, ― такой он запомнил и полюбил ее. Родная племянница Алиса и тетушки Аксал приехала к дяде и тете из своего родного города после смерти матери, и потому, как пережившие столь тяжкую утрату, они и сблизились с Гурдом. Когда они сходились вместе, то превращались в маленьких непоседливых детей: затевали разные игры, придумывали и рассказывали друг другу истории, читали друг другу любимые стихи наизусть, мечтали о будущем… Несколько лет они прожили бок о бок, и это было самое счастливое время в его жизни. ― Я так хочу снова увидеть море, ― бывало, говорила Орбод, жмурясь от удовольствия. ― А может быть, мы могли бы поехать с тобой вместе, а, Гурд? ― Пожалуй, ― согласился он. ― Тем более, что я моря-то, честно признаться, и не видел ни разу в жизни. ― Оно удивительное! ― принялась рассказывать Орбод. ― Ты сам увидишь, я покажу тебе! А еще я хотела бы, ― добавила она, чуть покраснев, ― чтобы у меня был дом на берегу. И муж, который любил бы меня и наших детей. Ты бы хотел иметь свою семью, Гурд? Большую и дружную! ― повернулась она к нему. ― Да ведь она у меня уже есть, ― пожал он плечами. ― Ты, твои дядя и тетя, ― ведь мы одна семья. ― Нет, Гурд, ― Орбод опустила глаза и принялась разглаживать складки на своем переднике, ― это не то. Чтобы это была только твоя семья, понимаешь, и ничья больше! Он осторожно взял ее за руку, взглянул ей в глаза и почувствовал, как лицо будто жаром обдало, а в горле моментально пересохло. Он лишь кивнул в ответ, не в силах произнести ни слова. На другой день, когда они шли с Орбод с рынка, и он помогал ей нести корзину с овощами. Запыхавшись, она остановилась, опустила корзину на землю. ― Давай немного отдохнем, ― улыбнулась Орбод. ― Давай, ― кивнул Гурд. И вслед за этим, повинуясь какому-то сиюминутному порыву, он приблизился к ней вплотную, обнял ее за талию, привлек к себе и, поражаясь собственной смелости, поцеловал в губы. ― Гурд! ― Орбод вспыхнула, моментально покраснела до корней волос, словно распустившийся мак. ― А если нас увидят? ― И пусть! ― прошептал он ей на ухо и поцеловал во второй раз. Алис и тетушка Аксал только усмехались, видя их вместе, пару раз они даже намекали Гурду, что, дескать, будут рады, если по-настоящему станут одной семьей. Щеки Орбод при этих словах розовели, она застенчиво опускала глаза и, украдкой бросая на Гурда взгляды, полные неизбывной нежности, улыбалась. Гурд уже был готов сделать ей предложение руки сердца, как говорили в сентиментальных романах, которые она так любила, но однажды, он пришел домой и застал там вздыхающую тетушку Аксал, сурово хмурившего брови Алиса, растерянную Орбод и какого-то детину, так и пышущего силой и здоровьем, с растрепанными медно-рыжими кудрями и простодушным лицом. Орбод стояла рядом с этим человеком, держала его за руку и просто светилась от счастья. Одного взгляда на них Гурду хватило, чтобы его сердце ухнуло вниз, и он понял ― все кончено. На него Орбод никогда так не смотрела, и этот человек ей в тысячу раз дороже. ― Прости меня, пожалуйста, Гурд! ― сказала она ему, избегая смотреть в глаза. ― Но просто… так уж вышло. Ретев, он очень хороший, он любит меня. Мы с детства с ним были вместе, и я его тоже очень люблю. Я и тебя люблю, но только как брата, Гурд, пойми, прошу тебя! ― Не извиняйся, ― отозвался он, ― ты же не виновата в этом. Сердцу не прикажешь. На всю жизнь Гурд запомнил, как тоскливо и пусто стало на душе, когда Орбод уехала со своим женихом в родной город, где она родилась и выросла. ― Не печалься, ― сказал ему Алис, ― на твой век любви хватит! Это… ты пока еще слишком юн, оба вы почти дети. А первая любовь ― она всегда такая. ― Почти сказка,― тихо добавила тетушка Аксал. ― Пусть и грустная. ― Ты, ― добавил Алис, ― еще встретишь человека, которого полюбишь всей душой, вот увидишь. Гурд не ответил, только вздохнул в ответ, он понимал, что это всего лишь слова утешения и поддержки. На самом же деле он твердо был уверен в том, что больше никогда ему не удастся привязаться ни к одной женщине, он просто не сможет никого полюбить так, как любит Орбод. Чтобы хоть немного забыть о своей сердечной ране, Гурд все силы отдавал работе, коей, стоит сказать, хватало. Время шло, но Гурд, вопреки предсказаниями своего старшего товарища, так и жил один, лишь изредка воспоминая и тоскуя о своей возлюбленной. Правда, справедливости ради стоит сказать, что ему некогда было грустить. Алис сделал его фактически своей правой рукой, и по сути Гурд мог смело сказать, что все перемены произошли в государстве не без его непосредственного участия. Больше того, именно Гурда Алис готовил себе в преемники, всем было известно, что таково желание председателя, и все уже, можно сказать, привыкли к этому. Но, увы, беда пришла откуда не ждали. Примерно пару месяцев тому назад на очередном заседании во Дворце правительства господин Ротаткид, который отвечал за все дипломатические вопросы, заявил, что мирные отношения с Королевством Туманов и Облаков полностью исчерпали себя. ― Во-первых, их король открыто заявляет, что не принимает и никогда не принимал наши новые порядки. ― Очухался! ― фыркнул военный министр Толом. ― Больше двадцати лет уж прошло, а они там, в своих туманах, только сейчас поняли, какие у нас теперь порядки? ― Это вовсе не смешно! ― сердито взглянул на него Ротаткид. ―Простите, не сдержался, ― буркнул Толом. ―Так вот, я продолжу,― кивнул ему в ответ Ротаткид. ― Итак, как я уже сказал, недавно посол данного королевства открыто высказался, что, дескать, наши северные провинции некогда принадлежали им. ― Это ж было еще до начала времен! ― вновь не сдержался Толом. ― Тем не менее, ― гнул свое Ротаткид, ― это заявление можно рассматривать как самую неприкрытую угрозу. ― И что вы предлагаете? ― подал голос Гурд. ― Ясное дело,― развел руками Ротаткид, ― начинать готовиться к войне. И лучше будет, если мы не станем ждать вторжения, не будем сами подставлять голову под топор. Мы должны упредить их. Напасть первыми! ― Это невозможно! ― воскликнул Алис. ― Вам не хуже меня известно, что в стране попросту нет ни средств, ни возможностей для того, чтобы вести войну. ― Не говоря уж о том, ― добавил Гурд, ― что это еще и бесчеловечно. Любая война, это известно даже маленьким детям, несет смерть и разрушение. Ротаткид лишь скривился: ― Вы рассуждаете, словно наивная барышня, господин Гурд. Политика так не делается, да будет вам известно. Любое государство стоит на силе и мощи, а военные действия помогают укреплять мощь родной державы. По-моему, это даже покойный ныне Топесед Седьмой понимал. ― Но войну развязывать не спешил, между тем, ― хмыкнул Толом. ― Так министрам, в отличие от него, хватало мозгов понимать, что к чему, ― пожал плечами Алис. Выстояло бы Королевство Кривых Зеркал, ввяжись оно в войну против соседей двадцать пять лет тому назад? При назревающем-то народном недовольстве! Скорее всего, если король и делал какие-то поползновения, они, верно, просто отмахивались да кормили его завтраками. ― Так или иначе… ― вновь начал было Ротаткид. ― … этот вопрос закрыт! ― не дал ему договорить Алис. ― Вам следует уделить больше внимания мирным переговорам, дабы Королевство Туманов знало: мы не желаем ссориться и конфликтовать. ― Как вам угодно! ― процедил сквозь зубы Ротаткид. Гурд же невольно содрогнулся, увидев полный ненависти и злобы взгляд, которым Ротаткид, не сумев совладать с собой, одарил Алиса. ― Вы бы поосторожней с ним, ― высказал его мысли Толом, когда они прощались после собрания. ― Толом прав, Алис, ― кивнул Гурд, ― этот человек, кажется, затаил на вас злобу. Как бы он не начал вредить нам. ― Пустое, ― отмахнулся Алис, ― ему слишком хорошо известно, что наших сторонников в правительстве большинство. Кроме того, не все забыли о его происхождении, равно и о том, что он, несмотря на это, ратовал за массовые смертные казни аристократов. И подобного лицемерия ему до сих пор простить не могут. Так что не стоит переживать, друзья, мы уладить это досадное недоразумение. Эти слова немного успокоили Гурда, вечер прошел довольно мирно: они ужинали всей семьей, потом до поздней ночи обсуждали проект нового университета, который предполагалось построить в столице. Утром же, после завтрака, Алис заторопился во Дворец правительства, а Гурд направился, выполняя поручение своего начальника, с инспекцией в центральный госпиталь. Он закончил все дела ближе к обеду и тоже направился во Дворец, но где-то на полпути дорогу ему преградил отряд гвардейцев: ― Дальше нельзя, господин! ― вскинув руку в приветствии, доложил молоденький сержант. ― Что случилось? ― недоуменно спросил Гурд. ― Дворец оцеплен. ― Да почему? ― он ровным счетом не мог ничего понять. ― Председателя убили, ― буднично, словно о самом рядовом событии, сообщил сержант. ― Что?! ― Гурд почувствовал, как внутри все похолодело. Это какой-то абсурд, страшный сон… Но это была самая что ни на есть горькая правда: рано утром Алис был застрелен прямо на ступенях Дворца. Охрана даже и шевельнуться не успела, когда прямо из-за колонны, у самого центрального входа, выступил, поравнявшись с председателем правительства, человек, и вслед за этим раздался выстрел. Убийцу, конечно же, удалось схватить, но, к сожалению, это не могло спасти Алиса. ― Мы все понимаем, кто на самом деле за этим стоит! ― сказал Толом через несколько недель после похорон, в тот день, когда Ротаткид, преисполненный скорби, заявил, что отныне сам возглавит новое правительство. «Пусть и с тяжелым сердцем, ― торжественно провозгласил он на первом заседании в качестве председателя, ― но я приму эту ношу! В память о нашем дорогом друге я обещаю вам, что буду следовать его советам, ни в чем не отступлю и не сойду с того пути, который он выбрал!» Однако, уже через несколько дней почти все сторонники Алиса оказались отстраненными от своих обязанностей, а их места заняли новые люди. ― Этот негодяй, похоже, давно готовился! ― кипятился Толом. ― Алису еще тогда, двадцать пять лет тому назад следовало раздавить эту гадину! ― Бедный мой брат, ― всхлипнула тетушка Аксал. ― Он верил в хорошее в людях… ― И вот что вышло! ― хмуро проворчал Толом. Тетушка Аксал расплакалась, и в тот самый миг, когда Гурд успокаивающе приобнял ее за плечи, раздался стук в дверь. ― Кого это черти несут, на ночь глядя? ― встревоженно взглянул на Гурда Толом. ― Уходите немедленно! ― отозвался Гурд, быстро задувая свечи. ― Не теряйте времени, тетушка Аксал, помогите ему бежать. Хотя, нет. Думаю, вам лучше будет уйти с ним, все же вы ― родная сестра Алиса. Толом, скорее ― через черный ход, дворами, идите в бывший квартал зеркальщиков, там сможете спрятаться на моей старой квартире, о ней вряд ли кому-нибудь известно. Оставайтесь там, самое позднее, до завтрашней ночи, а потом уходите из города! ― Я никуда не пойду, ― заартачился Толом. ― Это приказ! ― отозвался Гурд. ― Если они добрались до меня, то хотя бы ты должен остаться на свободе, иначе он победит нас окончательно, понимаешь? ― Пойдем, милый, ― тетушка Аксал потянула Толома к выходу. ― Береги себя, сынок! ― обернулась она на пороге. Гурда привезли сюда, в замок, который некогда принадлежал министру Нушроку, и где они с Алисом распорядились в свое время утроить новую тюрьму для особо опасных преступников. Какая ирония, подумалось ему, теперь он сам оказался «особо опасным» и попал в застенок, который сам же и распорядился создать. Ему ясно дали понять, что ждать снисхождения не придется, обвинения в государственной измене, разумеется, были сфабрикованы, но ведь Ротаткид играл по-крупному. Судя по всему, у него было достаточно сторонников, возможно, даже и за границей, один он ни за что не решился бы провернуть такое. Получается, они с Алисом проморгали заговор, что зрел буквально у них под носом! Бедный Алис, какая ужасная и какая нелепая смерть! Фактически ― от руки человека, которого он считал другом. Ну, ничего, зло, как повторял Алис никогда не остается безнаказанным, рано или поздно предатель поплатится за свои гнусности. Пусть, думал Гурд, его самого уничтожат, но ведь всех этот мерзавец убить не сможет, и сторонники Алиса рано или поздно поднимут голову, отомстят за вероломство. Груд вздохнул. Поскорее бы уж все закончилось, безумно надоело сидеть в этой тесной камере да ждать конца. Он давно уже готов, и если мерзавцы думают, будто им удалось сломить его волю, то глубоко заблуждаются. В конце концов ему не привыкать, и он не дрогнет перед смертью. Да он, можно сказать, ждет ее, словно дорогую подругу. ― Двадцать девять, тридцать, тридцать один… ― он снова вернулся к своему «увлекательному» занятию ― принялся пересчитывать кирпичи в каменной кладке. Иногда это помогало ему заснуть, и он забывался на какое-то время, не думал о прошлом, о совершенных ошибках, не вспоминал дорогих ему людей. ― Тридцать три, тридцать четыре… Что это? ― его внимание привлекло вдруг нечто необычное: камни в кирпичной кладке были сложены так, что образовывали какой-то узор. Груд встал и подошел к противоположной стене, дабы рассмотреть получше. Да, действительно, кладка была сделана так, что выложенный узор представлял собой висящий на стене щит с гербом. Удивительно, подумалось Гурду, что он не заметил его раньше. Увлекшись, он принялся рассматривать греб, провел рукой по кирпичам, потом, видимо, чуть надавил на один из камней и отшатнулся в изумлении: стена, словно по волшебству, бесшумно разъехалась в стороны, открывая узкий проход. Судя по всему, догадался Гурд, это подземный ход, который, не исключено, может вывести его из тюрьмы! Ай, да господин главный министр, видимо ради безопасности, на всякий случай, обустроил в своем родном жилище потайные ходы. Была ни была! ― Господи, благослови господина Нушрока и всех его предков! ― усмехнувшись, пробормотал себе под ног Гурд и шагнул в подземный ход. Он шел довольно долго, медленно, на ощупь, страшно ему не было, вряд ли теперь будет хуже. Если он умрет здесь… ну, что ж, двум смертям не бывать! Гурд все шел и шел, пока не увидел, наконец, впереди просвет. Он уперся прямо в низкую деревянную дверь, заросшую мхом и покрытую плесенью. С видом опытного знатока он что было силы надавил на ручку, и дверь послушно отворилась с глухим скрипом. Пригнувшись, так как притолока была довольно низкой, Гурд вышел на улицу. Он вдохнул полной грудью свежий воздух и рассмеялся: спасен! В очередной раз судьба благоволит ему, это же просто невероятно! Гурд снова оглянулся: местность, представшая его взору в лучах заходящего солнца, была ему хорошо известна. Он очутился на Зеркальных Болотах: вдалеке, за деревьями были видны очертания дома, принадлежавшего некогда министру Абажу, и где теперь расположился приют для сирот. Чуть поодаль Гурд заметил небольшой домик, по-видимому, жилище садовника или сторожа; в окне еле теплился огонек, наверное, хозяин зажег свечу. Следовало укрыться где-нибудь, переждать хотя бы некоторое время, кроме того, начал накрапывать дождь. Что ж, если сегодня ему повезло один раз, так повезет и второй. Гурд решительно тряхнул головой и зашагал к сторожке.