Сторонний наблюдатель

      На пятом курсе я был уверен, что Гермиона полностью излечилась от своего пагубного пристрастия.       Ни один взгляд, ни один жест, ни одно слово не выдавали ее симпатию. Правда, в тот год девушке было не до любовных терзаний — слишком уж она была занята организацией и последующими собраниями отряда Дамблдора.       С каждым днем Гермиона становилась решительнее, настойчивее, увереннее в себе, и меня это радовало. В ее глазах засиял новый огонек, придающий юной девушке очарование.

***

      На шестом курсе у Гермионы появился ухажер.       Кормак Маклагген.       И я всерьез обеспокоился за ее вкус.       Фу, этот напыщенный, самовлюбленный юноша мне никогда не внушал доверия! Противный, смазливый, скользкий… Бррр…       Уж лучше отчужденный, мрачный зельевар, вот честное слово! Хм… Сам не понимаю, почему уже тогда испытывал к Снейпу какую-то подсознательную симпатию?       Правда, как и на четвертом курсе, счастливее Гермиона не стала: мне вообще казалось, что для нее каждое свидание с Маклаггеном — своего рода пытка.       Но, возможно, я и ошибался. Я же не умею читать чужие мысли. В своих-то иногда путаюсь.       Наверняка, конечно, не берусь утверждать, но, кажется, именно этот год и стал переломным в судьбе Гермионы Грейнджер.       Это был Рождественский прием у Слизнорта. Гермиона выглядела очень нежной и милой, но от нее так и веяло грустью. А вот Кормак светился от счастья. Сиял как рождественские огоньки на новогодней елке. Он так по-хозяйски обвил Гермиону за талию в гостиной факультета, что мне захотелось хорошенько заехать по слащавому лицу этого красавчика!       Не знаю, что конкретно произошло в тот вечер — это тайна, которая навсегда останется между тремя участниками: между Гермионой, Кормаком и Северусом Снейпом.       Поздним вечером сидел в гостиной: глаза слипались, и я уже собирался подняться наверх, когда портрет Полной Дамы отъехал в сторону, пропуская в комнату растрепанного Маклаггена. Выглядел он неважно: весь помятый, идеальная прическа взъерошена, пиджака на нем не было, а один из рукавов рубашки оказался надорванным, на левой щеке красовались четыре яркие полосы.       Не знаю, что мной руководило в тот момент, но, поддавшись неясному порыву, вместо того, чтобы уйти в спальню, я направился к выходу, столкнувшись в дверном проеме с Гермионой. Краем глаза успел обратить внимание на испорченную прическу, порванную бретель розового платья, заплаканные глаза и… сияющую улыбку.       Ноги сами вынесли меня за пределы факультетской башни. И, нужно добавить, как раз вовремя.       Вдалеке я успел заметить удаляющуюся фигуру высокого, черноволосого мужчины. Развевающуюся на ходу черную мантию невозможно было не узнать и спутать.       Северус Снейп собственной персоной.       Постояв немного в коридоре, пытаясь собрать воедино все имеющиеся факты, я тихонько проскользнул в башню.       Гермиона сидела на диване и задумчиво смотрела на пламя в камине. На пухлых губах играла загадочная улыбка, в глазах — нежность, искорки счастья и… победный огонек. Я заметил, как в какой-то момент девушка зажмурилась и легонько провела указательным пальцем по нижней губе, а потом прижала тыльную сторону ладони к своей пылающей румянцем щеке… И еще шире улыбнулась.       В тот вечер Гермиона выглядела по-настоящему счастливой и… умиротворенной.       Хм… я никогда не считал себя дураком, поэтому вычислить причину такой внезапной перемены труда не составило.       Сдался, значит.       Хорошо.

***

      С того дня я пристально поглядывал на интересующую меня пару.       Нужно признать, даже если в их взаимоотношениях и возникло какое-то потепление, то они это искусно скрывали и прятали за масками безразличия.       Хотя иногда я замечал, как Гермиона бросала странные, слишком уж пылкие взгляды вслед удаляющейся фигуре профессора Зелий.       А Северус Снейп иногда задерживал свой безразличный взгляд дольше положенного на обеденном столе Гриффиндора и… на долю секунды в антрацитовых глазах появлялся едва уловимый огонек нежности.

***

      А потом наступила весна. И тот страшный вечер.       Я нашел Гермиону в пустом коридоре в одной из многочисленных ниш. Она не плакала. Нет. Но в ее глазах была такая удушающая скорбь, такое неверие, такое отвержение случившегося!       С ее губ на гране слышимости срывались слова:       — Он не мог. Не мог… Не мог!       А у меня перед глазами стояло холодное, каменное лицо, надменно поднятый подбородок, гордо выпрямленная спина и… полные боли глаза, когда он в сопровождении Пожирателей покидал замок.